ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Экономическая взаимозависимость обеспечивает общие интересы, но также способствует возникновению коллективной уязвимости. Заставит ли эта взаимозависимость идти в одном строю или посеет страх и стремление к большей автономии – зависит от политического контекста, в котором она существует. При торговле с партнером, которому доверяют, экономические и политические связи укрепляются, стороны достигают общих целей, что стимулирует дальнейшее развитие отношений. При торговле же с потенциальным соперником большая взаимозависимость оборачивается уменьшением безопасности. В контексте стратегического соперничества общие интересы предоставляют возможности для эксплуатации, а вовсе не для достижения общих целей.
Именно подобные расчеты подтолкнули Японию к обретению экономической самодостаточности в 1930-х годах и в конечном счете к нападению на Перл-Харбор. Японцы воспринимали свою зависимость от импорта из Соединенных Штатов как уязвимость, а не как источник хороших отношений с США. При прочих равных условиях большая взаимозависимость между странами все-таки лучше, чем меньшая. Но прочие условия редко бывают равными. В конце концов геополитические императивы постоянно торжествуют над экономическими возможностями. Будь иначе, Пэйн, Милль и Энджелл оказались бы правы, а война как социальное явление отмерла бы за ненадобностью.
Исторические примеры ясно свидетельствуют, что даже при наличии между государствами достаточно хороших отношений, обеспечивающих тесные экономические связи, эти контакты ни в коей мере не гарантируют продолжительной гармонии. Международные сообщества, связанные друг с другом интегрированными экономиками, могут распадаться с поразительной скоростью. Рассмотрим в качестве примера Европу в десятилетие, предшествовавшее Первой мировой войне. Товарооборот и уровень инвестиций в Европе, с учетом масштабов национальных экономик, превышали сегодняшние показатели. Германия считалась вторым по важности торговым партнером Великобритании (после Соединенных Штатов), тогда как сама Великобритания являлась основным импортером немецких товаров. Лондонский «Ллойд» страховал немецкие корабли, которые Королевский ВМФ должен был бы потопить, находись эти два государства в состоянии войны(35). Границы в начале 1900-х годов были почти прозрачными; европейцы свободно перемещались из страны в страну, без паспортов и без пограничного контроля.
Столь высокий уровень взаимозависимости, тем не менее, не помешал пожару Первой мировой войны в одночасье охватить Европу. Стремление Германии к превосходству и вытекавшее из этого стремления геополитическое соперничество без труда преодолели взаимные интересы, возникшие в результате экономической интеграции. Если экономическая взаимозависимость не могла спасти Европу от войны в 1914 году, то какие у нас сегодня основания для уверенности в том, что глобализация справится с подобной задачей сегодня? История доказывает, что большой объем товаров и капиталов, пересекающих Атлантику, отнюдь не препятствует возникновению геополитического соперничества между Америкой и набирающей силу Европой.
Недавний распад многонациональных государств является еще одним доказательством способности политических страстей побеждать экономические выкладки. На протяжении 1990-х годов экономическая взаимозависимость мало что могла противопоставить пробудившимся националистическим устремлениям. Словакия вышла из состава Чехослова кии, несмотря на ожидавшие ее вследствие такого решения экономические трудности. Словения, Хорватия, Босния, Косово и Македония стремились отделиться от Югославии, несмотря на потенциальные экономические неурядицы, которые сулил распад союзного государства. С окончания Боснийской войны сербы, хорваты и мусульмане остерегались восстанавливать экономические связи друг с другом. Они предпочитали нищету торговле с врагом. Многие республики бывшего СССР столкнулись со значительными экономическими затруднениями в процессе отделения от российской экономики – и все же сохранили тягу к автономности. Что именно порождает взаимозависимость – доверие или подозрительность, – целиком зависит от политического контекста, в котором происходит экономическая интеграция.
Переоценка политических последствий информационной революции ведет к дальнейшей гиперболизации возможностей глобализированной экономики обеспечить мир и стабильность. Цифровые технологии, безусловно, затрудняют «герметизацию» обществ, сокращают возможности государственной бюрократии по «ограждению» населения той или иной страны от внешнего влияния и по предотвращению проникновения в эту страну мирового рынка. Факсы, мобильные телефоны, Интернет, спутниковое телевидение и радио, телеметрия высокого разрешения – все эти новшества мгновенно наводнили государства информацией и позволили внешнему миру изучать внутреннюю жизнь самых «закрытых» стран.
Эффект был потрясающим. Распад Советского Союза и окончание «холодной войны» случились во многом благодаря тому, что коммунистическая партия утратила контроль над информационными потоками, а это не могло не привести к идеологическому и политическому банкротству Кремля. Схожим образом лишился власти и Милошевич, свергнутый не столько объединенной оппозицией, сколько могучей информационной волной. Вдобавок в мире наверняка существует много собак, которые не успели залаять, потому что поток идей захлестнул их прежде, чем они смогли причинить какой-либо вред. Носители и выразители опасных идеологий – Владимир Жириновский в России или Иштван Цзурка в Венгрии – в последнее десятилетие делали все возможное, чтобы снискать политический успех под националистическими лозунгами. Однако им помешал рынок идей, нейтрализовавший попытки этих политиков воззвать к темным политическим инстинктам.
Даже если отвлечься от этих подозрительных фигур, было бы ошибкой считать, что информационная революция неизбежно ведет к возникновению мира, в котором будут существовать исключительно либеральные демократии. Новые информационные технологии помогли отстранить от власти Слободана Милошевича, но также сыграли существенную роль в организации кровопролития, которым сопровождался распад Югославии. Подобно Милошевичу, президент Хорватии Франьо Туджман использовал средства массовой информации для разжигания националистических страстей. Большую часть 1990-х годов масс-медиа были инструментом для этнических чисток, а не средством «борьбы с крайностями»(36).
В Китае Интернет и мобильные телефоны быстро вошли в обиход. Но коммунистическая партия спохватилась, перекрыла доступ к определенным веб-сайтам (таким, например, как сайт газеты «New York Times») и ввела регулярное прослушивание телефонных разговоров.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147