ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

 

поэтому проследить отношение молодежи къ пацифизму путемъ арифметическаго подсчета нельзя; съ другой стороны, все разновидности фашизма въ доброй дюжине странъ открыто бряцаютъ кинжалами, и ведь это все молодежь. Коммунизмъ – другое дело, тутъ и считать не стоитъ: коммунизмъ Западной Европы – почти сплошной комсомолъ, где редко блеснетъ единичная лысина.
Но я бы все же не сделалъ изъ этой – съ птичьяго полета подхваченной – партйной статистики вывода о внутреннемъ отношении новой молодежи къ войне и советскому строю; особенно къ последнему. «Душа» человъческой массы не всегда определяется программными ярлыками, которые она приемлетъ или отвергаетъ. Цълый народъ иногда кричитъ: «хлеба и зрелищъ!» – а потомъ оказывается, что главной чертой эпохи была тогда жажда новой релипи. Далеко не всегда люди, особенно въ юности, точно понимаютъ, чего они жаждутъ; а именно эта жажда, именно вкусы и аппетиты поколъния больше всего опредъляютъ его «душу». Вкусы и аппетиты поколъния приходится иногда выяснять не черезъ опросъ Ивана да Марьи, а по признакамъ объективными, напримъръ, по характеру техъ духовныхъ факторовъ, которые играютъ главную роль въ ихъ воспитании.
Всъ, вероятно, согласятся, что ни семья, ни школа теперь (и уже давно) не играютъ въ массовомъ воспитанни не только главной роли, но и вообще никакой. Важнъйшимъ опредъляющимъ факторомъ въ этой области считалась литература, но теперь и ее, конечно, оттъснило на десятый планъ другое влияние.
Странно: высокомърное презръние къ кинематографу уже не въ моде, но до сихъ поръ еще неловко говорить о кинематографе «всерьезъ», – такъ, какъ говорятъ о литературе или печати. Если бы я могъ назвать три или четыре книги, пользующаяся у молодежи популярностью, и выводы свои построилъ бы на влиянии этихъ книгъ, это было бы въ порядке вещей; а сослаться на фильмъ «Звъзда краснаго дьявола» – несерьезно. Утъшаю себя тъмъ, что, вероятно, еще во дни Марло, или даже Шекспира, или еще позже – Гольдони, солидные умы считали несерьезнымъ, въ качествъ проводника воспитания, учитывать театръ: ссылались на него только попы, въ качествъ источника разврата. Я, однако, рискну; вмъсто предисловия только напомню, что у самой популярной книги за годъ не наберется столько читателей, сколько зрителей у средняго фильма за одно воскресенье. Это очень обидно для нашего интеллигентскаго снобизма, но это такъ: нравственное влияше книги и театра теперь мелкая мелочь по сравнешю съ влияниемъ экрана. Времена такъ изменились, что сегодня, напротивъ, наивно было бы сослаться на печатный романъ или на театральную пьесу въ объяснение какой-либо струи общественнаго сознания: волшебство ихъ давно выветрилось. Поскольку вообще на душу поколъния воздъйствуетъ не жизнь, а выдумка, вся монополия такого воздъйствия давно перешла къ кинематографу. Ссылку на него я считаю не только серьезной – только ее, въ этой области, я и считаю серьезной.
А ударная сила фильма сосредоточивается, главнымъ образомъ, въ двухъ приемахъ: во первыхъ – физическое дъйствие, во вторыхъ – оказательство роскоши. Во всемъ остальномъ мощность экрана врядъ ли многимъ выше того, что даетъ театръ или книга; но непосредственное переживание двяжения, во всъхъ мыслимыхъ формахъ, даетъ только фильмъ; и совершенно неподражаема та яркость, съ которой онъ даетъ зрителю ощущение богатства. Я говорю не только о дворцахъ и нарядахъ: сюда же относятся, напримъръ, картины заморской природы, потому что у каждаго зрителя, безъ исключения, онъ вызываютъ одну и ту же мысль: будь я богатъ, повидалъ бы и я Ниагару! Больше того: но мнъ кажется, что даже на женскую красоту средний посетитель кинематографа реагируетъ тоже въ форме тоски о финансовомъ могуществъ: будь я богатъ, поъхалъ бы на сезонъ въ Парижъ… Красавица на экранъ можетъ быть и нищенкой, но зритель ея лохмотьяхъ не въритъ: онъ знаетъ, куда уходятъ красавицы.
Было бы нелъзя думать, что такое воздъйствие можетъ пройти безслъдно. «Социальная» психология современной молодежи сложилась подъ знакомъ огромнаго гедонизма: аппетитъ къ личному наслаждению у нея такой, какого еще въ истории не бывало. Болыше аппетиты, какъ извъстно, никогда не рождаются изъ голода: они приходятъ en mangeant по мъре частичнаго насыщения, въ ту минуту, когда нищему впервые дали полизать плитку шоколада. Когда мы были молоды, нищий зналъ о шоколадъ только по наслышкъ; мечты его не шли дальше колбасы. То была психолопя, прекрасно выраженная въ анекдотъ о фантазии чигиринскаго мужика: «кабы я бувъ царемъ, то укравъ бы сто карбованцевъ, тай утикъ». Даже социальныя мечтания организованныхъ пролетарскихъ коллективовъ, несмотря на все дерзновение ихъ политическихъ лозунговъ, въ сущности шли тогда не многимъ дальше этихъ ста рублей. Во дни нашей юности английскнхъ рабочихъ вполнъ вдохновляла знаменитая формула: восемь часовъ для труда, восемь для сна, восемь для забавы, и восемь «бобовъ» (шиллинговъ) въ день. Во Франции и въ Италии они пъли еще проще: жить, трудясь, – или умереть, сражаясь! – Все это было и быльемъ поросло. Фантазии современной бъдности простираются гораздо дальше и выше; но вы погодите, пока у руля станетъ, подросши, нынъшняя молодежь, – вотъ когда мы услышимъ полную симфошю гедонизма.
Комфортъ, даже роскошь, давно перестали быть для простолюдина диковиной. Заклятый ненавистникъ всъхъ видовъ громкаго искусства, особенно въ домашней формъ, я еще до войны не любилъ проходить по рабочимъ кварталамъ Берлина: за каждымъ третьимъ окномъ сидъла пролетарская дочь, «насилуя простуженный рояль» – скажемъ скромнъе, пианино, это въ смыслъ шумности одно и то же. Теперь это стало еще дешевле: граммофонъ, радио. Американский рабочий теперь уъзжаетъ съ семьею въ горы, на «конецъ недъли», въ собственномъ фордъ, и жена ворчитъ, требуя, чтобы онъ купилъ "настоящий автомобиль» (они въ Америкъ это строго различаютъ: «въ прошломъ году у меня былъ фордъ, а теперь – автомобиль»). Когда бельгийский «Vooruit» много лътъ тому назадъ, началъ строить просторные рабочие клубы, вся Европа ахала; а теперь въ Вънъ есть рабочия бани, какия, конечно, и не снились Каракаллъ. Въ центральныхъ штатахъ Америки профессиональные союзы строятъ дворцы, которые пышнъе тамошнихъ гостиницъ, а гостиницы тамошния пышнъе, скажемъ, замка Борромео на Изола Белла. Есть и еще болъе волнуюшие контакты рабочаго съ роскошью, порождение всеобщаго избирательнаго права: мой парижский сосъдъ, слесарь по ремеслу, ходитъ на засъдажя къ сощалистическому вождю, а у того прекрасный особнякъ въ лучшей части города, и самъ онъ считается руководящимъ модникомъ въ палатъ; описывая обстановку, мой слесарь сказалъ восторженно: Меrdе!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38