ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Чаянно… Только Лёшка сам мне говорил, что не утонет. Он нарочно в ручей прыгал. Он легкий.
– Ты забыла, что в ручье водичка теплая, а в колодце ледяная.
– Я забыла. Забыла, да! – обрадовался Тяпкин, но я не поддержала его.
– Нет, ты это прекрасно помнила. В колодце можно от одного холода умереть, а уж заболеть-то непременно. Наверное, Лёша заболел.
– А где заболел? – Глаза у Тяпкина налились слезами.
– Я не знаю. Может, домой пошел, а может быть, лежит где-то под кустом и у него температура.
– Пойдем его поищем, мама, пойдем! – заревел Тяпкин. – Я больше никогда не буду толкать его в колодец! Мне его жалко-о-о!..
Рев стоял оглушительный, но я Тяпкина не утешала и не жалела, потому что, конечно, поступок был свинский. Подождав, пока он наревелся вдоволь, я сказала:
– Ладно, давай пойдем поищем.
Мы лазили по оврагу часа два до самого обеда, но никого не нашли. После обеда Тяпкин спал, я работала, а потом мы попили молока и отправились в гости к Галине Ивановне. Однако долго мы здесь не засиделись, потому что, пока я разговаривала с Галиной Ивановной и её мужем, Тяпкин запустил в Володю камнем за то, что тот его дразнил, а Володя довольно сильно ударил Тяпкина ногой. Галина Ивановна Володю отругала, но синяк у Тяпкина на бедре повыше колена всё равно был здоровенный.
Володя вполголоса продолжал дразнить чем-то Тяпкина, тот молча сопел, потом сказал:
– А зато Петр Яколич говорит, что у твоей мамы голос очень противный. А у тебя ещё противней! Вот!
Мы с Галиной Ивановной сделали вид, что ничего не слышали, но через некоторое время я поднялась, взяла Тяпкина за руку, и мы пошли домой. А что делать?
У Галины Ивановны было лирическое сопрано, и она который год пыталась поступить в труппу Большого театра. Консерваторию она из-за детей не окончила: дочка родилась, когда Галина Ивановна училась на втором курсе, потом родился сын, потом второй сын. Короче говоря, только сейчас, когда все дети подросли, она снова возобновила занятия пением. На мой тогдашний взгляд, думать об этом было поздно: Галине Ивановне уже исполнилось двадцать девять лет, мне она казалась женщиной пожилой, тем более что и на самом деле у неё в волосах мелькала седина, веки одрябли и фигура сделалась довольно грузной.
Наш старик хозяин сам до выхода на пенсию играл в оркестре Большого театра и через многочисленных знакомых своих пытался как-то помочь соседке.
Но, с другой стороны, я собственными ушами слышала, как он говорил Варваре Георгиевне, что у Галины Ивановны голос сильный, но противный… Что мне было делать с Тяпкиным? Отругать? Но ведь он сказал правду…
Мы молча и грустно шли с ним по тропке над оврагом, смотрели, как садится солнышко.
– Не надо тебе было так говорить, – сказала я, вздохнув. – Галине Ивановне ведь обидно. Она старается-старается петь…
– Сама знаю… – пробурчал Тяпкин и добавил: – Пускай не бьется своей ногой паршивой.
– Так ведь это Володя тебя ударил, а не Галина Ивановна…
Тяпкин замолчал и долго шел молча. Когда мы дошли до нашей калитки, то оба посмотрели с надеждой вокруг, но никого не было. Войдя на участок, мы поглядели на то место, где стояла миска. Возле неё тоже никого не было.
Тогда мы пошли домой.
Честно говоря, мне тоже не хватало Лёши. Как-то я за последнее время привыкла к нему.
– Мам!.. – сказал вдруг Тяпкин. – Погляди, кто там есть.
Я остановилась. Снизу от оврага к нашей миске неторопливо направлялись два ежа. Шли они с разных сторон и независимо друг от друга; один был совсем ещё малыш, его почти не видно в сумерках в траве, второй побольше, но тоже небольшой. Они шли, торопливо переваливаясь, под худенькой шкуркой у обоих так и ходили лопатки. То один, то другой останавливался, высовывал из травы мордочку с черным, загнутым на конце носом, глядел направо, потом налево, потом, покивав головой, опять скрывался в траве.
– Там нет молочка! – прошептал сокрушенно Тяпкин. – Давай дадим ежикам молока!
– Надо бы… – согласилась я, – Только пока мы за ним сходим, ежики уйдут.
Я шагнула с тропы – оба ежика замерли и полусвернулись.

Тогда я подняла маленького; он свернулся совсем тугим комочком, но меня иголки даже больших ежей не кололи, не то что такого крохи. Какой тут был секрет – не знаю, всё дело, наверное, в том, как относиться к тому, что ты держишь в руках – моток колючей проволоки или такую вот чудашную зверюгу.
– Ты его взяла? – восхищенно сказал Тяпкин. – А тебе не больно? Он колючий? Дай, я его потрогаю.
– Подожди. – Я знала ещё один фокус и решила порадовать им своего ребенка. – Смотри.
Я положила ежонка на ладонь и стала поглаживать его по встопорщенным колючкам. Через мгновение иголки обмякли, ежонок шевельнулся, я почувствовала ладонью его мягкий горячий живот. Высунулся черный нос и черная, с длинными крепкими когтями лапка.
– Ой, ма-а-мочка… – Не часто мое чадо называло меня мамочкой.
Мы пришли домой, положили пока ежонка в хозяйственную сумку на молнии, чтобы он никуда не делся, сходили за молоком, налили мисочку в овраге, а потом дома налили молока в блюдце и вынули ежонка. Я макнула его носом в молоко, однако пить он не стал, чихнул два раза и замер, полусвернувшись возле блюдца.
– Пей, дурачок! Тебя никто не трогает! – сказал Тяпкин покровительственно-заискивающим басом и подтолкнул ежонка к блюдцу. Тот, смешно свесившись всеми иголками набок, фукнул, поддал руку Тяпкина и снова замер.
– Он ещё не привык, Тяпик, – сказала я. – И есть при нас не станет. Давай спать, а завтра поиграем с ним. Молочко он ночью съест.
В комнате было душно, так что спали мы с Тяпкиным на терраске, прямо на матрасе. Я вообще люблю спать на полу, так мне удобнее. Тяпкин тоже любит спать на полу. И потом, ещё я люблю спать с Тяпкиным: он маленький, мягкий, пахнет парным молоком и спинка у него горячая.
Тяпкин долго не мог заснуть, хотя лежал смирно и не вертелся. Я чувствовала, что он не спит, потому что он был весь напряжен. Вдруг в комнате раздалось какое-то громыхание, затем громыхание повторилось, потом послышался невнятный писк.
– В мои игрушки играет! – сказал Тяпкин восторженно-испуганным голосом. – Тузика нажимает. Мамочка, пусть! Не отнимай! – прошипел он, видя, что я встаю.
– Ночью надо спать, – сказала я, пошла в комнату и зажгла свет. Наш маленький гость сидел у стены и поддавал иголками Тузика – резиновую собачку с пищалкой. Не думаю, чтобы он принял её за лягушонка: ведь лягушонок не пахнет резиной. Он в самом деле играл. Так я и сказала Тяпкину, который пришлепал следом за мной поглядеть, что тут происходит.
Молоко было выпито досуха, игрушки, которые Тяпкин перед сном аккуратно складывал в углу, разбросаны, железный грузовичок валялся посреди комнаты.
– Ну знаешь! – Я все-таки возмутилась. – Нашел время поиграться! – Поймала ежонка, улепетывавшего под стол, и снова засунула его в хозяйственную сумку, бросив туда старенькое полотенце и газеты, чтобы он мог сделать себе постель.
После этого мы легли спать и сразу заснули: было уже поздно. Утром, когда мы встали, ежонок, видно, ещё спал: в сумке было тихо. Я раскрыла сумку. Малыш спал на боку, полусвернувшись, сопел черным носом, нежным колечком белел подшерсток. Совсем он был ещё кроха и ребенок, не напугался, когда Тяпкин сунул палец в середину этого теплого живого комка и почесал ему живот. Он только свернулся чуть крепче и продолжал спать.
– Ничего, разбуди его, пусть позавтракает с нами, – сказала я. – А то он опять нам ночью спать не даст.
После завтрака Тяпкин, вспомнив, наверное, свое давнее житье с котенком, привязал бумажку на веревку и, покрутив ею перед носом ежа, тихонько поволок. Я думала, что тот не станет реагировать на ничем не пахнущий движущийся комок, но ежонок напрягся, следя за шевелящейся бумажкой, и вдруг стремительно побежал, за ней. Тяпкин дернул её сильнее вбок – ежонок не успел сменить направление, проехался по доскам пола мимо, развернулся, побежал снова. Тут Тяпкин зазевался, и ежонок цапнул бумажку мертвой хваткой. Тяпкин потянул веревку – ежонок, не выпуская добычи, повис, поджав к животу худые мохнатые лапки с длинными когтями.
Какая уж тут была работа! Мы провозились с ежонком целое утро, потом я стала готовить обед, а Тяпкин пошел к Варваре Георгиевне попросить спичек, чтобы разжечь керосинку: всё время забываешь их купить. Я топталась у стола, чистила и резала овощи, а наш малыш, видимо войдя во вкус игры, вдруг набросился и довольно больно цапнул меня за большой палец босой ноги.
Наверное, он принял шевелящиеся пальцы за что-то живое и съедобное, а может, просто соскучился и решил продолжать игру. Я тряхнула от неожиданности ногой – нападавший шмякнулся о стенку.
Когда Тяпкин пришел со спичками, я, конечно, рассказала ему, как малыш принял мой палец за лягушонка. Тяпкин повосхищался, похохотал, потом, посчитав, что я не смотрю, снял сандалии и, подступая к обиженному ежонку, стал тихонько шевелить перед его носом босыми пальцами:
– Ну что ты? На, ешь, на, ешь!..
Не выдержав искуса, ежонок хватанул-таки палец. Тяпкин заревел, тряхнул ногой, ежонок снова отлетел к стенке. Впрочем, реветь человек сразу перестал, а я сделала вид, что ничего не заметила.
После обеда Тяпкин и ежонок легли спать, а я села работать.
Так мы прожили неделю. Тяпкин вроде бы не поминал Лёшу, забавляясь с новым жильцом, а Лёша не появлялся. Однако пора было отпустить маленького в овраг, чтобы он снова привык к жизни на воле и, когда придет время, начал бы готовиться к зимовке. К тому же Тяпкин все-таки его мучил. Хоть и не велено было ему брать зверюшку в руки, но, едва я отворачивалась, Тяпкин в избытке нежности хватал ежонка поперек живота, таскал по комнате, приговаривая: «Малы-ыш, малы-ыш, кто тебя обижает!..» И самое удивительное, что ежонок покорно сносил такое обращение, пожалуй, оно ему даже нравилось. За неделю он сделался совсем ручным, и я боялась, что излишнее доверие к людям не пойдет ему на пользу в будущем.
Тяпкину наш гость скоро поднадоел. Однажды я подсмотрела такую сценку: человек в хмурой задумчивости сидел после завтрака на крылечке, ежонок выбежал на порог, покрутил носом и, спустившись до той ступеньки, где был Тяпкин, – делал он это очень лихо: просто сваливался с одной ступеньки на другую, – стал проситься на руки. Ему очень нравилось, когда его держали на коленях и, сильно нажимая, гладили по спинке: видимо, он воспринимал это как лечебный массаж. Тяпкин сердито отодвинул маленького в сторону и сказал:
– Ну тебя! Уходи домой, я не буду больше с тобой играть! Ты всё равно не разговариваешь!..
Увы! Тяпкину необходимо было с кем-то разговаривать, а ежонок при всей его общительности этого не умел.
Короче говоря, как-то вечером мы хорошо покормили нашего малыша, вынесли на полянку перед домом и пустили на траву. Ежонок побежал в одну сторону, потом в другую, потом выбрался на тропинку и потопал вниз к оврагу, неторопливо и деловито, словно служащий, возвращающийся домой с работы.
Поспела земляника. Как-то после дневного сна, взяв по эмулированной кружке, мы с Тяпкиным пошли в овраг. Сначала мы собирали ягоды на одной полянке, потом Тяпкин перешел на другую, тут же, за кустиками, я всё время прислушивалась, как человек пыхтит и бормочет что-то, ползая по траве. Потом вдруг бормотание смолкло; я подождала, послушала, позвала – молчание. Я побежала за кусты – никого не было. Тогда я начала метаться по оврагу, кричать, звать Тяпкина, пока не охрипла. Сбегала домой, вернулась, села на тропе и стала ждать. У меня ещё оставалась слабая надежда, что он просто ушел к Лёше.
8
Так оно и было. Тяпкин давно уже собирался пойти к Лёше: пускай старички сильно поругают его, но без Лёши он больше не мог жить, потому что было очень скучно. Однако убежать всё не удавалось: когда он пытался добраться втихую до калитки, я выходила на крыльцо и звала его обратно. А сейчас всё случилось само собой, он даже и не думал убегать, собирал землянику и вдруг увидел ту самую песчаную гору, где жил Лёша, и под корнями большой сосны – дыру, через которую прошлый раз они с Лёшей входили к ним домой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

загрузка...