ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Долго не раздумывая, Тяпкин встал на четвереньки, взял в зубы веточку земляники – он из хитрости рассчитывал задобрить старичков, угостив их земляникой, – и полез в дыру.
Лез он долго, было темно, страшно, и песок снова попал в глаза. Тяпкин стал тереть глаза и вдруг напугался, подумав, что, может быть, это не Лёшин вход, а чей-нибудь ещё, кого-нибудь ужасного; вдруг тут правда живёт змея.
Он уже хотел было зареветь и полезть назад, как вдруг увидел впереди знакомый синий свет, ход расширился, и Тяпкин оказался в комнате, где жили старички.
Было не убрано всё и плохо, старички сидели на стульчиках и плакали.
Они долго не замечали, что Тяпкин пришел, а Тяпкин не решался окликнуть их, потом все-таки сказал:
– Вы чего все плачете?

Дед Хи-хи подбежал к Тяпкину, сердито крича какие-то плохие слова, но Тяпкин точно не разобрал какие, потому что напугался.
– Я вам землянички принес, – сказал Тяпкин и лег на живот, потому что от страха коленки и руки у него стали совсем слабыми.
– Наш Лёша очень болен, – сказал старенький дедушка и вытер широкой ладошкой слезы с бороды. – Он очень болен, он от холодной воды гниет… В том колодце, в который ты его толкнула, была очень холодная вода… Он умрет, и у нас никого не останется родного.
– Это я виновата, – проревел Тяпкин; ему стало жаль старичков. – Я никогда больше не буду толкаться…
– Мы тебя накажем! – крикнул дед Хи-хи.
– Мы с тобой знаешь что сделаем! – тоже очень громко закричал дед Сосун. – Ты сюда зачем пришла?
– Я очень по Лёше соскучилась! – плача и хлюпая носом, говорил Тяпкин, пытаясь всё же разглядеть, где лежит Лёша, и наконец увидел его.

Лёша лежал на своей самой маленькой кроватке, закрытый тремя одеялами из сухого мха. Одеяла часто-часто поднимались и опускались – это Лёша так дышал.
– У него же температура, – сказал Тяпкин. – Ему надо молочка горячего пить с маслом. И ещё горчичники…
– Где же мы возьмем горячего молочка? – грустно сказал старенький дедушка. – У нас никогда не бывает ничего горячего…
Тяпкин хотел было сказать, что он принесет молока, но потом подумал, что, пока дойдешь, оно остынет и всё прольется, а во-вторых, вряд ли его пустят сюда. Скорее всего, нет.
– Можно я возьму Лёшу к нам? – спросил тогда Тяпкин. – Моя мать таких больных детей всегда лечит. Она умеет. Я тоже иногда так болею.
– Нет! – закричал дед Хи-хи. – Мы тебе его не отдадим никогда! Ты его опять станешь бросать в холодную воду!
– Мы лучше тебя саму толкнем в холодную воду! – сказал дед Сосун.
– Этим горю не поможешь, – серьезно возразил старенький дедушка. – Мальчик очень болен и, наверное, сгниет. Сами мы не можем его спасти. – Он помолчал, подумал и решил: – Хорошо. Я знаю, что ты вообще-то незлая девочка, просто ещё глупая. Возьми нашего Лёшу, может быть, твоя мама сможет его вылечить. Она добрая.
– Не всегда, однако… – возразил Тяпкин, представив, как ему влетит дома за то, что он ушел без спросу и мама волнуется. – Иногда добрая…
Он вздохнул, взял Лёшу, завернутого в одеяло, и пополз назад. Вышел на тропку, весь от макушки до пяток перемазанный в песке, подошел ко мне – я уже не чаяла увидеть его живым. И протянул мне Лёшу.
– Мама, – сказал мой ребенок басом. – Лёша помирает, у него температура.
Я даже не стала его ругать: что толку? Пришла домой, вскипятила молока и стала из ложечки поить Лёшу, тот был без сознания. На ночь я ему сделала масляный компресс и завернула в свою шерстяную кофту. Раза два за ночь я поднималась посмотреть, жив ли ещё Лёша: очень он был плох. Дышал по-прежнему тяжело, волосы от пота намокли и прилипли ко лбу, но температура вроде бы стала спадать. Под утро я ещё раз согрела ему молока и напоила с ложечки, потому что видела: во рту у него от жара пересохло. Лёша молока попил и снова забылся.
Утром, когда мы проснулись и вошли в комнату, Лёша лежал с открытыми глазами, заложив руки под голову, и смотрел на нас.
– Ну как, ты живой? – спросила я.
– Живой… Здравствуйте, – сказал он очень слабым голосом. – Я так болел… – Он посмотрел на Тяпкина и добавил:– Я совсем ничего не помню.
– Ладно, зато мы все помним и потом тебе обязательно расскажем, – остановила я готового каяться Тяпкина. – Главное, ты пока выздоравливай. Кушать хочешь?
– Не очень… – вяло ответил Лёша, и я поняла, что опасность ещё не миновала.
Мы снова напоили Лёшу теплым молоком, позавтракали сами, потом я спросила его, любит ли он вообще солнце, можно ли ему быть на солнце. Мне очень хотелось вынести его на солнышко: летом при простуде оно лучший лекарь. Но, может быть, лешатам солнце противопоказано? Они, насколько я знаю, жители темных мест и гуляют преимущественно ночью.
– Я очень люблю солнышко, – сказал Лёша. – Я скучал по нему, когда болел.
Мы с Тяпкиным вымыли посуду, причем на этот раз мой ребенок так старался, что не разбил ни одного стакана. Потом мы все вышли на полянку.
Было девять часов, солнышко ещё светило низко и ласково. Я постелила на траву махровое полотенце и положила на него Лёшу. Лёша лежал, закрыв глаза, и улыбался, а мы с Тяпкиным разговаривали.
Через час мы унесли Лёшу в комнату и уложили спать, а когда он проснулся, услышав, что я звякаю посудой, приготовляя обед, то полежал некоторое время молча, глядя в брусчатый, освещённый солнцем потолок нашей комнаты, и, улыбаясь, робко попросил:
– Вы мне дадите чего-нибудь покушать? Я очень кушать хочу.
– Дадим, дадим! Мы тебе много покушать дадим! – запрыгал от радости Тяпкин.
– Конечно, дадим! – подтвердила я. Мы поняли, что теперь Лёша будет жить.
– А книжки у тебя ещё остались? – спросил Лёша Тяпкина, съев тарелку молочной лапши и две котлеты. – У тебя есть книжки с буквами?
– У меня целый воз есть книжек! – гордо сказал Тяпкин, приволок этот воз на мою постель, и они с Лёшей стали вспоминать буквы.
Так мы и начали снова жить втроем. Сначала всё шло мирно и прекрасно, и это меня тревожило: зная характер моего ребенка, я не очень-то верила в эту тишину. Однако так продолжалось целых три дня. Утром, после завтрака, Тяпкин осторожно выносил Лёшу на солнышко, на расстеленное одеяло, потом притаскивал ворох растрепанных книжек, и они принимались их листать. Я сшила Лёше беленькую шапочку, чтобы не напекло голову, и он очень радовался и гордился этой шапочкой, без конца снимал её и надевал, так что скоро захватал всю руками. Я поглядывала в окно, отрываясь от работы: здесь ли ребята, – и видела две склоненные над книжками головы в беленьких панамках.
Тяпкин довольно хорошо помнил содержание каждой книжки, водил по страницам пальцем и рассказывал, делая вид, что читает. Лёша сначала ему верил, слушал с широко открытыми глазами, потом стал спрашивать, где какая буква, а Тяпкин начал сердиться. Он терпеть не мог, когда его уличали в том, что он чего-то не знает.
– Я читаю! – услышала я на четвертый день нашей спокойной жизни сердитый голос Тяпкина. – А ты не слушаешь! Я тебе не буду больше читать!
– Просто я тоже хочу читать научиться… – робко возражал Лёша. – Вдруг ты устанешь и не захочешь больше, тогда я сам… Потому и спрашиваю: это какая буква?
– Взрослые люди читают без буквов! – опять закричал Тяпкин. – Моя мама кладет на стол книжку и делает вот так…
Тяпкин взял книжку и стал усиленно поворачивать голову в одну и в другую сторону, видимо изображая, как я читаю про себя. Хотя, конечно, вряд ли читающий про себя человек сильно крутит головой, глаза действительно бегают – это да.
– А тогда буквы зачем? – удивился Лёша.
Тяпкин важно помолчал, соображая, потом объяснил:
– Для красоты. Когда просто одна белая бумага, некрасиво очень. А когда есть буковки, тогда ничего…
Тут я решила вмешаться, дабы мой ребенок не приучался быть самонадеянным невеждой.
– Что это ты тут такое интересное рассказываешь, Тяпик?… – подойдя к спорщикам, спросила я ехидно. – По-моему, кто-то тут чего-то не понимает, а делает вид, что понимает. Хорошо ли это?
Обрадованный Лёша растолковал мне, о чем они спорят, и я, стараясь говорить просто, объяснила ребятам, зачем люди придумали буквы, научив бумагу разговаривать. Посрамленный Тяпкин молчал, надувшись, а Лёша сразу начал спрашивать, как называется вот эта буква и как та, старательно повторял, потом вдруг вытащил из растрепанного вороха одну книгу, раскрыл и прочел: «Жила-была на свете девочка, звали её Красная Шапочка…» – остановился, изумленно глядя на меня, и крикнул:
– Мама, ты послушай, как красиво: жила-была на свете девочка…
Он смотрел на меня своими круглыми синими глазами с удивлением и восторгом и улыбался. Я тоже улыбнулась, пожалев, однако, что это лешонок, а не Тяпкин почувствовал скрытую музыку слов и изумился этому.
– Очень красиво, – согласилась я и укоризненно сказала дочери: – Вот видишь, Тяпик, какое у Лёши чуткое ушко, ты ведь этого не услышала…
– У Лёшки ухи, как у лягухи! – сердито подразнился мой ребенок. – Я и без него всё сама слышу… Вон дедушка с поезда идет! – закричал вдруг Тяпкин и побежал навстречу деду, растопырив руки. – Деда, деда! А Лёшка нашелся!
Очень все-таки хорошо, что Тяпкин не был злопамятным.
– Я в этом не сомневался, – отмахнулся дед. – Куда это чучело денется! – И сказал мне: – Тебя в редакцию вызывают срочно. Видишь, даже меня ухитрились разыскать. Поезжай сейчас.
Я забеспокоилась, потому что, когда срочно вызывают в редакцию, это редко бывает хорошо. Однако прежде чем уехать, я натаскала деду воды во все пустые кастрюли и очень просила, если, несмотря на это, ему всё же вздумается пойти за водой, то ребят с собой брать не надо: Лёша после болезни не окреп; пусть играют на полянке, никуда не ходят.
Потом я уехала, но сердце мое было неспокойно.
9
Впрочем, к счастью, в этот день ничего плохого не случилось.
Прежде чем разобрать свои сумки – Тяпкин надеялся, что там есть разные вкусные вещи, – дед зажег керосинку и поставил чайник. Тяпкин и Лёша потащились на терраску, где мы жгли обычно керосинку, чтобы не пахло в комнате, понаблюдали, как дедушка вытряхивает в помойное ведро маленький чайничек, как моет стакан, как стирает со стола и ставит посуду. Потом дед принялся переобуваться, чтоб отдохнули ноги; Тяпкин же, не выдержав, спросил:
– А ты нам ничего не привез?
– Я не знаю, чего бы ты хотела! – проворчал дед. – Я так торопился с этой паникой, что только возле вокзала успел заскочить в магазин.
– Чего-нибудь… – Тяпкин пожал плечами и поскреб пальцем по столу. Он стоял у стола, положив одну ладошку и подбородок на край, и ждал, когда дедушка будет наконец доставать всё из сумок. Не то чтобы он был голодным, просто ему было интересно.
– Деда, – подключился к разговору Лёша умненьким подхалимским голоском, – а мы будем пить чай?
– Ты имеешь в виду конфеты? – усмехнулся дед. – Я думаю, что будем. Я буду чай, а вы конфеты и ещё кое-что. Только дайте мне очухаться.
– От кого отчухаться? – спросил Лёша.
– От поезда. Народу много, душно, жарко. Устал я.
– Лёшка не знает поезда! – мстительно сказал Тяпкин. – Он его не видел никогда. Я ему в книжке показывала, а он никогда этого не видел.
– Ничего страшного, – назидательно возразил дед. – Вот ты, например, не видела подводную лодку.
– Видела, – соврал Тяпкин. – Я всякую лодку видела. Такая она просто лодка под водой.
– Это ты видела утонувшую лодку, – не уступил дед. – А есть специальные металлические подводные лодки: в них глубоко под водой плавает много людей для научных и военных целей. Поняла?… Не стыдно не видеть чего-нибудь, стыдно не стремиться узнать. А Лёша вот стремится.
Неизвестно, к чему бы привел этот разговор, поднимающий со дна души Тяпкина всякую муть, и каким боком это опять обернулось бы для Лёши. Но тут, к счастью, закипел и вылился на керосинку чайник, дед заспешил, стал заваривать чай, кутать оба чайника в одеяло и, наконец, к великому удовольствию Тяпкина и Лёши, принялся за сумки.
Сначала он достал пакетик с «Золотым ключиком», потом кулечек со «Школьными», потом пакетик с «Васильком» и «Ромашкой», потом отдельно две «Мишки».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

загрузка...