ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


А между тем обвинение Гинзбурга в связи с НТС были целиком построены только на предположениях Добровольского.
– Я слышал, что у Гинзбурга была давно связь с заграницей.
– Мне говорили, что иностранцы приезжали к Гинзбургу.
– Я догадывался, что Гинзбург планировал передать «Белую книгу» на Запад.
Или такой эпизод из допросов Добровольского в суде:
Прокурор: Приезд Генриха ожидали, чтобы передать сборник («Белую книгу») за границу?
Добровольский: Да.
Прокурор: Они (Гинзбург и Галансков) передавали ее тайно?
Добровольский: Да.
Прокурор: Значит, это делалось тайно, так как в книге были антисоветские документы?
Добровольский: Да. Там были антисоветские документы.
Прокурор: И они опасались ответственности?
Добровольский: Да.
Прокурор: И таким образом раскрывалась их связь с НТС?
Добровольский: Да.
Здесь особенно интересен сам характер вопросов, то, как их ставил прокурор. Он формулировал не столько даже вопрос, сколько уже готовый на него ответ. Добровольскому не было нужды сообщать суду факты – ему было достаточно соглашаться с прокурором. Такие вопросы имеют специальное название – «наводящие». Задавать наводящие вопросы законом запрещено. Это было, несомненно, известно нашему обвинителю – старшему помощнику генерального прокурора СССР Терехову. Знал об этом запрещении и председательствующий Миронов, который ни разу не прервал прокурора, не сделал ему замечания.
Я думаю, что этот метод допроса был избран потому, что и Терехов и Миронов знали, что Добровольский абсолютно не осведомлен обо всем, что относится к обвинению против Гинзбурга; что он не сможет самостоятельно, без подсказки, дать необходимые показания. Но они правильно оценили его готовность оказывать обвинению любую помощь. Не сомневались они и в том, что он охотно скажет это «да» и подтвердит все, что нужно.
Если бы задача, которую я ставила перед собой, ограничивалась только тем, чтобы подорвать доверие к Добровольскому, показать суду, что он неоднократно менял свои показания, она была бы сравнительно легко выполнима, как выполнима была аналогичная задача, стоявшая перед адвокатом Золотухиным (с которой он блестяще справился). Ему достаточно было добиться от Добровольского показаний, что он не видел ни одной встречи Гинзбурга с представителями НТС, никогда не слышал от самого Гинзбурга о таких встречах. Установить, что Добровольский не может назвать имен иностранцев, с которыми Гинзбург якобы встречался, места этих встреч и времени, когда они происходили. И тогда несерьезность показаний Добровольского о Гинзбурге становилась наглядно очевидной.
У меня – защитника Галанскова – положение было иное.
Показания Добровольского о Юрии носили вполне конкретный характер. Он называл имена людей, с которыми Галансков встречался. Называл место и время этих встреч. Более того, Галансков сам не отрицал целый ряд фактов, которые стали известны следствию из показаний Добровольского, но давал им иное, отличное от Добровольского объяснение. Ставя себя на место судьи, я говорила себе:
– Показания Добровольского о Галанскове могут быть ложью, вызванной желанием отвести удар от себя. Сказать, что все, найденное у него, принадлежало не ему, а Галанскову; что не он, а Юрий был связан с НТС. Но эти показания могут быть и правдой. Они оба встречались с одними и теми же иностранцами. У них обоих видели доллары (но Галансков говорил, что эти доллары – Добровольского, а Добровольский – что Галанскова). Добровольский говорил, что Галансков передал через эмиссара НТС за границу свой журнал «Феникс-66» – Галансков отрицал это. Но материалы из «Феникса» были опубликованы в журнале НТС «Грани», так что показания Добровольского в определенной мере подтверждались.
Самый объективный судья в условиях полной независимости оказался бы перед сложным выбором между этими взаимоисключающими версиями двух подсудимых, одинаково заинтересованных в исходе дела. И я не уверена, что и в таких – идеальных для правосудия – условиях спор решился бы в пользу Галанскова.
Чего я добьюсь, если продемонстрирую суду, что Добровольский вначале скрывал свое участие в передаче через Радзиевского литературных материалов для размножения, а потом, признав это, утверждал, что выполнял поручение Галанскова? Мой внутренний оппонент резонно возражал:
– Такое поведение обвиняемого встречается часто. Оно свидетельствует лишь о том, что Добровольский пытался уйти от ответственности и скрыть свое участие в этом эпизоде. Но это вовсе не означает, что, признав свою вину, он дает ложные показания о роли Галанскова.
И опять тот же внутренний, но необходимый оппонент добавлял:
– Не забудь, что в этих последних показаниях Добровольского есть логика и здравый смысл. Ведь материалы, которые Добровольский передал для размножения, Галансков включил в «Феникс». Как редактор и составитель, он был заинтересован в максимально возможном распространении своего журнала. А зачем это нужно было Добровольскому?
Я понимала, что пока не найду разумного ответа на этот вопрос, пока не покажу суду, что у Добровольского был собственный, независимый от Галанскова интерес размножить эти материалы, его показаниям практически противопоставить нечего. У меня было очень мало шансов, что допрос Добровольского даст какие-то новые сведения. И все же ставлю ему ряд вопросов, пытаясь нащупать то направление, которое впоследствии позволит утверждать: Добровольский был лично заинтересован во встречах с иностранцами и в размножении литературных материалов.
Я: Кто был первый иностранец, с которым вы встречались?
Добровольский: Французский журналист по имени Габриэль.
Я: Когда произошла эта встреча?
Добровольский: В августе 1966 года.
Я: О чем вы беседовали?
Добровольский: О литературе.
Я: Может быть, точнее о какой-нибудь литературной группе?
Добровольский: Да, это верно. Мы говорили о смогистах.
Я: Обращались ли вы к этому иностранцу с какими-либо просьбами?
Добровольский: Да, обращался. Но сейчас я не помню точно. Я его о чем-то просил.
И после молчания добавляет:
Я передал через него какую-то свою статью; хотел, чтобы ее напечатали.
Я: Приходилось ли вам говорить об этой статье с каким-нибудь другим иностранцем?
Добровольский: Да. С Генрихом. Он мне сказал, что она опубликована.
Я: Что еще он говорил вам об этой статье? Может быть, высказывал свое мнение о ней?
Добровольский: Да. Он поощрил меня морально.
Я: Это все, что он сказал вам о статье?
Добровольский: Нет. Он сказал, что я получу гонорар за статью.
Я: Имел ли Галансков какое-либо отношение к этой вашей статье и передал ли ее за границу?
Добровольский: Нет. С Габриэлем я встречался один.
Я: Были ли у вас другие случаи.
На этом мой допрос был прерван резким замечанием судьи:
– Ближе к делу, товарищ адвокат.
Я пытаюсь продолжать допрос. Ставлю новый вопрос.
Я: Разговор с Генрихом о вашей статье был при первой вашей встрече или позже?
Добровольский: О статье говорил с Генрихом уже при второй с ним встрече.
Я: Кто еще присутствовал при этой встрече?
Добровольский: Никто, мы были вдвоем.
И опять судья:
– Товарищ адвокат, я запрещаю вам ставить такие вопросы. Добровольскому не предъявлено обвинение в передаче материалов за границу. Не возражайте, товарищ адвокат, я и впредь буду снимать такие вопросы.
Действительно, такое обвинение Добровольскому не предъявлено, но по закону судья вправе снимать только вопросы, не имеющие отношения к делу.
Встреча с иностранцем по имени Генрих была самостоятельным эпизодом в обвинении Галанскова и Добровольского, и у меня было бесспорное право выяснять все обстоятельства, сопутствовавшие встрече. Оставалось только возражать против действий председательствующего, а затем подчиниться его распоряжению.
Судья Миронов снял мои вопросы потому, что почувствовал их направленность, почувствовал, что они угрожают стройной конструкции обвинения, по которой Добровольский выступал лишь как помощник, втянутый Галансковым в преступление. Всякое упоминание о том, что Добровольский был заинтересован во встречах с иностранцами, всякое упоминание о самостоятельных денежных взаимоотношениях Добровольского с Генрихом, который считался представителем НТС, подрывали убедительность этой конструкции.
Для того чтобы было ясно, что Миронов снял мой вопрос не потому, что он был поставлен неправильно, приведу еще один небольшой отрывок из судебного допроса.
Допрашивался свидетель Епифанов.
Прокурор: Что вы знаете о встречах Галанскова со шведом?
Галансков: Я протестую против этого вопроса.
Судья: Подсудимый Галансков, я не разрешаю вам вмешиваться в допрос.
Я: Товарищ председательствующий, я прошу снять вопрос прокурора.
О встрече Галанскова со шведом нет ни слова в обвинительном заключении, этот вопрос выходит за рамки судебного разбирательства.
Золотухин: Товарищ председательствующий, вы отклонили много наших вопросов и ни разу не сняли вопросы прокурора, явно выходящие за рамки данного судебного разбирательства.
Миронов: Товарищ прокурор, задавайте вопрос дальше.
Прокурор: Свидетель, ответьте на мой вопрос.
Свидетель: О встречах Галанскова со шведом ничего не знаю.
Миронов был не просто необъективен. Он лишал адвокатов возможности реально осуществлять защиту. Снимал важные вопросы, отказывал в существенных ходатайствах.
Одним из пунктов обвинения Галанскова было получение им денег из-за границы. Поскольку при обыске у Галанскова ни денег, ни ценностей обнаружено не было, обвинение основывалось на показаниях Добровольского, утверждавшего, что все полученные Галансковым деньги тот передал на хранение ему. Однако еще в период расследования дела жена Добровольского трижды обращалась в КГБ с требованием вернуть изъятые у них при обыске деньги. Она писала, что они являются частично их трудовыми сбережениями, частично одолжены мужем у его знакомых из религиозных кругов.
Это противоречило показаниям Добровольского и нуждалось в проверке. На второй день процесса мне было передано письмо от генерала Григоренко, в котором он сообщал, что ему известно происхождение обнаруженных у Добровольского денег и он готов дать суду показания. Я заявила ходатайство о вызове его в качестве свидетеля. Суд отказался допросить генерала Григоренко, сославшись на то, что он состоит на учете в нервно-психиатрическом диспансере.
Проходит несколько часов. Обвинитель допрашивает свидетельницу Басилову, жену поэта Губанова. Губанов давал во время следствия показания, что Гинзбург иногда приводил к ним иностранцев. Гинзбург отрицал это. Прокурор хотел использовать показания Губанова как доказательство того, что Гинзбург поддерживал связи с иностранцами.
Прокурор: В показаниях вашего мужа Губанова говорится.
Басилова: Я хочу сделать заявление.
Судья: Не разрешаю.
Басилова: А я все-таки сделаю. Я хочу знать, какое право имеет КГБ доводить душевнобольного человека до состояния невменяемости всяческими преследованиями и в таком состоянии допрашивать? Более того, – использовать показания психически больного человека на суде?..
Судья: Это клевета на КГБ. Вы будете отвечать за клевету?
Басилова: Это не клевета. Состояние моего мужа определил врач.
Судья: Товарищ комендант, уведите свидетельницу.
Золотухин: У меня есть вопросы к свидетельнице.
Судья: Задавайте.
Золотухин: Ваш муж состоит на учете в нервно-психиатрическом диспансере?
Басилова: Да.
Золотухин: Как давно?
Басилова: Шесть лет.
Золотухин: С каким диагнозом?
Басилова: Шизофрения.
После допроса свидетеля адвокат Золотухин обратил внимание суда на медицинские документы, имеющиеся в деле, из которых видно, что свидетель Губанов в течение многих лет страдает тяжелым психическим заболеванием.
Золотухин: Ходатайство адвоката Каминской было отклонено именно потому, что Григоренко, судя по справке из нервно-психоневрологического диспансера, является больным человеком. Почему же показаниям Губанова, человека явно больного, неоднократно стационировавшегося в больницах с диагнозом «шизофрения», придается настолько большое значение, что они признаны единственным и достаточным доказательством для одного из эпизодов обвинения Гинзбурга?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74

загрузка...