ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Мы свернули за угол, я отставал на десять шагов. Мы оказались на узкой дорожке, ведущей к перекрестку двух улиц, вокруг не было ни души. Чувствовал я себя неважно, однако мной овладело смутное возбуждение. Мне хотелось ее окликнуть, но что я скажу? Я продолжал идти за ней: один переулок, другой. Она прибавила шагу, я стал задыхаться, но она не подавала виду, что заметила меня. И вдруг заговорила, очень мелодично:
– Почему вы идете за мной?
Она повернулась и подождала меня. Ее темные брови были вопросительно подняты. Моя голова проветрилась на свежем воздухе, а нос замерз. Она равнодушно смотрела мне в глаза.
– Вы меня преследуете? Да?
Я перевел дыхание, потом ответил:
– Не преследую. Просто иду в том же направлении.
– В каком?
– Я иду в Холборн.
– Холборн в другой стороне.
– Тогда на Чансери-Лейн.
– Это тоже в другую сторону.
– Хорошо, я вас преследую. Но не с той целью, о которой вы подумали.
– А сколько существует целей преследования?
– Несколько.
– Да вы знаток.
– Вовсе нет. Очевидно, я потерпел фиаско.
– Зависит от того, на что вы рассчитывали.
Она закуталась в пальто. Пальто было дешевое, но выглядело неплохо, хотя края рукавов слегка обтрепались. Ситуация становилась нелепой, однако я видел, что она не злится. Она едва заметно улыбалась уголками рта, и я не понимал – с презрением или удивлением.
– Наверное, вы правы.
– Так на что вы рассчитывали?
– Точно не знаю.
– А почему пошли именно за мной?
– Потому что вы смеетесь невпопад, когда рассказывают анекдот.
– И вам это кажется привлекательным?
– Мне кажется, это признак некоторой наивности. Или искренности.
– Я не такая уж наивная.
– А я не такой уж искренний. Я пошел за вами потому, что у вас дырка на кофте, потому, что вы не были у парикмахера лет пять. И в силу всего этого выпадали из контекста.
– Из какого контекста?
– Контекста такого соседа, как Хуго Банс.
Она улыбнулась:
– Хуго был очень мил. Он просил меня о свидании.
– Вы согласились?
– Еще не решила.
– А зачем вам Хуго?
– Ничего лучше не наблюдается. Вообще, почему мои свидания заинтересовали такую знаменитость?
– Я не знаменитость.
– Вы Мистер Шипучка.
– Так вот как меня называют. А вы?…
Она улыбнулась, уже широко, показав не очень ровные зубы и розовый кончик языка.
– Меня зовут Келли.
– Келли. А могу я вас угостить, Келли?
– Бары уже закрыты.
– Я член небольшого клуба, здесь, за углом.
– Не сомневаюсь.
Несколько секунд она колебалась, потом засунула руки в карманы пальто, достала пачку дешевых сигарет, закурила.
– Ладно, Мистер Шипучка. Показывайте дорогу.
Келли вошла следом за мной в маленький клуб на Сент-Мартинз-Лейн. Она выглядела здесь чужой – все остальные женщины были в нарядах от лучших модельеров. При ярком свете она выглядела неопрятно, даже убого. Но мне было все равно. В ней таилась какая-то загадка, а я еще не разгадал какая.
Как выяснилось, она рисовала, занималась живописью. Относительная бедность, любопытство в глазах, непонятные оживление и отстраненность. Хотя моя работа и считалась творческой, я встречал мало настоящих художников – это не значит, что в тот момент я Думал, будто Келли – настоящий художник, ведь наличие мастерской и участие в паре выставок – недостаточная информация, чтобы делать какие-то выводы.
Но каковы бы ни были ее творческие возможности, она обладала одной особенностью, отличавшей ее от женщин, которых я знал по рекламному бизнесу. У нее полностью отсутствовала потребность продавать себя. И еще она неизменно выдерживала паузу после того, как ей что-то говорили, как будто ждала, пока смысл слов проникнет в самую сердцевину ее существа. Она всегда все внимательно изучала, скрупулезно исследовала и взвешивала возможные последствия. Разговаривая с ней, я зачастую ощущал себя полным ничтожеством – особенно если пытался произвести на нее впечатление. Но когда я не стремился казаться кем-то другим, когда становился самим собой, когда у меня находились средства выразить собственные чувства и мнения, а не предлагать то, что модно на этой неделе, или то, что представит меня в более выгодном свете, она отзывалась. Ее глаза расширялись, шея вытягивалась, она начинала слушать. Говорила она не много и не чувствовала в этом необходимости, если не знала, что сказать.
Несмотря на самообладание и интеллект, она была робкой и застенчивой, и мне это нравилось. Она опрокинула первый бокал, который я заказал, за первым вскоре последовал второй. Она ерзала на стуле и все время моргала. Казалось – хотя вряд ли я понимал это тогда, – что между ней и остальным миром слишком тонкий слой, что ее защитное поле создано из совершенно прозрачного материала. Это делало ее уязвимой, а в плане любви уязвимость, на мой взгляд, препочтительнее силы. Людей, лишенных слабостей, можно уважать, но любить их трудно.
Спустя несколько часов она сказала, что устала, и я вызвал такси, чтобы отвезти ее домой. Мы обменялись телефонами, я обещал позвонить. Она чмокнула меня в щеку, прежде чем исчезнуть в ночи.
– Что, помогаете обездоленным и одиноким?
Это был Том, бармен, тертый калач, и язык у него злой, он наблюдал за нами, неодобрительно разглядывая ее «битый молью» туалет среди всей этой роскоши.
– Да, – спокойно ответил я. – Именно так.
Через неделю у нас было свидание, а уже после следующего мы переспали. В постели она была робкой и неуверенной, но меня это не напрягало. Мне казалось, что рядом со мной человек… как это объяснить… скроенный не лучше меня, но из исходных материалов лучшего качества. И хотя из нас двоих у меня было больше денег, возможностей, связей, достижений, рядом с Келли я чувствовал себя каким-то недоделанным. Иногда она смотрела на меня, и я понимал, что сказал что-то жалкое, женоненавистническое, плохое или жестокое, и мне становилось стыдно. Она не осуждала меня, а просто ставила перед зеркалом.
И делала это очень мягко, без злобы или надменности. Она наблюдала за миром с легкой отстраненностью – не критикуя, не ускоряя, но с врожденной скрупулезностью.
Любопытно, что художником она оказалась никудышным. Это было еще до того, как весь артистический мир занялся инсталляциями и созданием шедевров при помощи белья из прачечной и слоновьего помета. Келли была традиционным художником. Ее полотна, пылившиеся в крошечной комнате в Уондзуорте, представляли собой самую отвратительную мазню под Джексона Поллока, какую только можно вообразить. Выставки, как выяснилось, были не персональными, а какими-то сезонами «Новой британской живописи» в галерее в Марилебоне. Ни разу ни один покупатель не проявил интереса к ее картинам, но Кэлли это ни капельки не огорчало. Отсутствие таланта она возмещала желанием творить независимо от того, нравятся или не нравятся кому-то ее картины, покупают их или нет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65