ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Эту книгу следовало бы выпустить так, чтобы каждый мог ее разобрать, как хочет. В таком случае открылась бы возможность вносить по ходу чтения замечания и рассуждения, рецепты, поправки, склеивать эти страницы по своему усмотрению и так далее. Конечно, любители порядка просто собрали бы книгу естественным образом, но есть и вероятность, что с течением времени обогащенные читательскими впечатлениями разрозненные части, как грибница, срослись бы вместе и – кто знает? – могли бы образовать очень неплохую и вовсе не кулинарную книгу. А еще такая книга весьма пригодилась бы для хозяйственных надобностей и как чтение в уборной (можно было бы измерять в главах продолжительности запоров и поносов и сопоставлять описанное на употребляемой странице с ранее скушанным).
«Бутылка да баба – что еще бедняку надо!» – гласит народная мудрость, а я к этому добавлю: что касается обжорства, так это именно тот грех, который обычный Отто-перепотребитель более всего склонен извинять да попросту не считать грехом, а предаваясь ему, испытывать эстетическое, чуждое пошлости наслаждение. В самом деле, ну что греховного может быть в бокальчике-другом холодного, вкусного пивка или хрустящей, поджаристой свиной ножке? В подобном видят предосудительное только негодяи, которые наивысшим для себя удовольствием считают подглядывание в замочную скважину за чьими-то любовными игрищами, которым ничего больше от мира не нужно и кто совершенно спокойно живет и терпит наши составленные из бетонных копролитов города.
К обеду китайская кухня, вечерами баранье жаркое с мятным соусом и к нему «Барбера»: я потихоньку поддаюсь затягивающе-растлевающему действию бунюэлевского «Скромного обаяния буржуазии», который до сих пор считал довольно слабым фильмом.
Даже самые экзотические блюда варят в воде, и это успокаивает. Огонь, конечно, принес Прометей, но жарение, варение, парение, тушение, томление и так далее люди, несомненно, выдумали сами. Конечно, есть крайности, например ормеры с Гернси, которые без конца приходится отбивать и отваривать, чтобы получить хоть что-то съедобное, или лососьи головы по-шетлендски, которые нужно гноить несколько дней, сунув в дыру, проделанную в каменной стене (я умышленно привел здесь только европейские примеры; в Таиланде же, например, лягушек чрезвычайно тщательно готовят и едят не только их лапки, но всю лягушку целиком). Однако в общем и целом курс методов приготовления пищи можно доходчиво изложить за три вечера даже соломенным вдовцам.
Лично я из всех методов приведения пищи к съедобности предпочитаю два: сбраживание и заквашивание. Сбраживание – это процесс, предваряющий происходящий в наших телах процесс пищеварения. Паук, чьи челюсти выделяют желудочный сок, впрыскивает его в свою жертву, и она переваривается сама по себе в естественной кастрюльке своей оболочки. Сбраживание есть доступное нам средство воспроизвести этот процесс, увидеть со стороны, что происходит с пищей, которая, прожевываясь, подвергается воздействию слюны. Поглощая пищу, этой стадии ее усвоения мы часто совсем не уделяем внимания. При сбраживании это происходит медленнее, чем в нашем организме, и более упорядоченно. Заквашивание же есть акт контролируемого переваривания, нечто принадлежащее скорее к распаду, чем созиданию, растворению, уничтожению, разжижению. Оба эти процесса – и сбраживание, и заквашивание – сходны тем, что происходят довольно долго. Не в последнюю очередь именно потому я, частенько зазывая к себе друзей, почти всегда ставлю на стол маринады. Изысканные приправы и пряности можно купить – были бы деньги, искусству кулинарии можно обучиться, я же потчую гостей тем, что невосполнимо и неприобретаемо, – временем. Преувеличение в названии китайского лакомства «тысячелетнее яйцо» указывает именно на это.
Проходи, спаржа! Расселины тела, заполняйтесь алкоголем… пусть ваше давление мощно разопрет мои почки… ночь полна кареглазыми женщинами с бритыми лобками… книга как пустыня с оазисом, заваленным консервными жестянками, мясистые эмбрионы разбивают головы в кровь о жесть, под нёбную занавеску подступает блевотина, агрессивные химикалии агломерируются в лабиринте кишок; гнилые руины в ощеренной пасти атакованы полчищами радикалов, энтропия, гниение и распад, игра значимостей… тонким голосом поет кишка, о песенка, о песенка… о слоник-хоботярушка, он делает сам себе ручкой – дешевая консервированная спаржа из Мексики сообщает моей моче маслянистое очарование, мне нравится вдыхать резкий, жаркий запах, издаваемый моими струями. Фекалоизвержение наполняет меня довольством и радостью: как болтается, как чудесно выползает колбаска из моего гигиеничного анального отверстия, о влажная кучка – свидетельство того, что колоссальная совокупность устройств моего тела работает прекрасно или по меньшей мере сносно, – пока кучка не приправлена артериальной кровью… в моих зубах бездна (это, конечно, преувеличение) соевых проростков, я хрупаю ими, грызу их, с наслаждением пожираю, есть/срать.
Своим типичным читателем я представляю молодого аспиранта первой половины двадцать первого столетия, отыскивающего второразрядных авторов для обзорной работы и благодаря ряду случайностей и казусов натолкнувшегося на меня, на мой архив – пожелтевшие блокноты форматом в десть, однако хорошо сохранившиеся. Я представляю, как он, бедняга, с помощью древней кулинарной лексики, трудов по зоологии и ботанике пытается понять, о чем же я все-таки писал. Он наверняка тяжко задумается, жуя свой студенческий перекус, привираю я или на самом деле съел все те вещи, о которых пишу.
Между прочим, когда в «Зеленый сойлент» Хестон первый раз в жизни ест мясо и оно ему кажется необыкновенно вкусным (у смотрящего на него Робинсона слезы на глазах – но он-то уже ел мясо раньше) – это небылица того же сорта, как и рассказы о слепых, вдруг прозревших сразу же после операции. Как известно, в жизни приходится учиться всему, в том числе и «правильному» восприятию вкусов.
Предвечерье
Вечер в «Атомном кафе»: пишу эти строки под Бёрдона с Уизерспуном и под «Линдауэр Зеегартен» урожая 80-го года. («Атомное кафе» – это уголок в нашей спальне, где стоит маленький, но невероятно тяжелый старый кофейный столик с каменной столешницей и два стула подле него. Сооружение заслужило такое название, когда я, расставив наконец все по местам, вдруг присмотрелся к нему внимательнее: отдающие «новой волной» мелодии «Атомного кафе» показались мне поразительно подходящими к ощущению такого вот кофейного столика, внезапно обнаружившего себя в углу бюргерской спальни.) Из литературы да из общих соображений я полагаю, что душа и тело едины и неразделимы, но иногда я странным образом ощущаю, что этого единства на самом деле нет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32