ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Мне показалось, что рука чуть-чуть дрожала.
Глаза его скользнули вверх, на меня, потом на Грина.
– Снимите наручники, – велел он безжизненным голосом.
Грин отпер наручники ключом. Я потер руки, ожидая иголочек кровообращения.
– Отправьте его в окружную тюрьму, – медленно произнес Грегориус. – По подозрению в убийстве. Прокурор перехватил у нас это дело. Хорошенькая система.
Никто не шевельнулся. Грин стоял возле меня, тяжело дыша. Грегориус поглядел на Дейтона.
– Чего ждешь, розанчик? Мороженого, что ли? Дейтон чуть не захлебнулся.
– Вы мне ничего не приказывали, шкипер.
– Говори мне ?сэр?, черт побери! Шкипер я для сержанта и выше. Не для тебя, щенок. Не для тебя. Вон отсюда!
– Слушаюсь, сэр. – Дейтон быстро вышел за дверь. Грегориус тяжело поднялся, прошел к окну и стал к нам спиной.
– Давайте, шевелитесь, – пробормотал Грин мне на ухо.
– Забрать его отсюда, пока я ему башку не пробил, – велел Грегориус в окно.
Грин подошел к двери и открыл ее. Я сделал шаг. Грегориус внезапно рявкнул:
– Стоп! Закрыть дверь!
Грин закрыл и прислонился к ней.
– Иди сюда, ты! – рявкнул Грегориус.
Я не двинулся. Стоял и смотрел на него. Грин тоже не шелохнулся.
Наступила мрачная пауза. Потом Грегориус очень медленно пересек комнату и подошел ко мне совсем вплотную. Толстые жесткие руки он засунул в карманы.
Стоял, покачиваясь на каблуках.
– И пальцем не тронули, – выдохнул он еле слышно, словно про себя. Глаза у него были пустые, отсутствующие. Губы судорожно кривились.
Потом он плюнул мне в лицо.
И отступил.
– Это все, спасибо.
Повернулся и ушел снова к окну. Грин опять открыл дверь. Я вышел, нащупывая в кармане платок.
Глава 8
Камера номер три в уголовном секторе оборудована двумя койками, как в пульмановском вагоне, но сектор был не слишком переполнен, и камера досталась мне одному. В уголовном секторе с тобой обращаются сносно. Дают два одеяла, не грязных и не чистых, и комковатый матрас толщиной в два дюйма – стелить на металлическую сетку. Есть унитаз, раковина, бумажные полотенца и кусок каменного серого мыла. Кругом чисто, дезинфекцией не пахнет. Уборку делают примерные заключенные. Их всегда хватает.
Тебя осматривают тюремщики, глаза у них зоркие. Если ты не псих, не алкоголик и не притворяешься таковым, тебе оставляют сигареты и спички. До предварительного суда ты одет в свое. После – в тюремное, без галстука, без пояса, без ботиночных шнурков. Ты садишься на койку и ждешь. Больше делать нечего.
В секторе для пьяниц не так хорошо. Нет ни койки, ни стула, ни одеяла, ничего. Лежишь на бетонном полу. Сидишь на унитазе и блюешь себе на колени.
Это уже предел страданий. Видал я и такое.
Хотя было еще светло, под потолком горели лампочки. Глазок на внутренней стороне стальной двери был заплетен стальной решеткой. Светом управляли снаружи. В девять вечера его гасили. Никто не входил в коридор, ничего не говорил. Ты мог быть на середине фразы в газете или журнале. Без щелчка, без предупреждения – сразу темнота. И до летнего рассвета делать нечего – разве что спать, если можешь, курить, если есть что, и думать, если есть о чем, и если от этого тебе не становится еще хуже.
В тюрьме у человека нет индивидуальности. Он представляет собой мелкую проблему – куда поместить? – и несколько записей в сводках. Никого не интересует, кто его любит, кто ненавидит, как он выглядит, как прожил жизнь.
Никто на него не реагирует, если он не доставляет беспокойства. Никто не причиняет ему зла. От него требуется только, чтобы он тихо отправился в нужную камеру и тихо там сидел. Не с чем бороться, не на что злиться.
Тюремщики – спокойные люди, не злобные и не садисты. Все, что вы читали о том, как заключенные вопят, колотят по решеткам, гремят ложками, а охрана врывается к ним с дубинками – все это про большие федеральные тюрьмы.
Хорошая тюрьма – одно из самых тихих мест в мире. Если пройти ночью по коридору, заглядывая за решетки, можно увидеть фигуру под коричневым одеялом, всклокоченную голову, глаза, уставившиеся в пустоту. Можно услышать храп. Изредка – стоны, вызванные кошмарным сном. Жизнь в тюрьме приостановлена, в ней нет ни цели, ни смысла. В одной из камер можно увидеть человека, который не спит и даже не пытается уснуть. Он сидит на краю койки и ничего не делает. Может быть, он взглянет на тебя, а может, и нет. Ты смотришь на него. Он ничего не говорит, и ты тоже. Разговаривать не о чем.
Сбоку в коридоре иногда бывает еще одна стальная дверь, она ведет в ?смотровую?. Одна стена в ?смотровой? – проволочная, покрашенная черным. На задней стенке – деления для измерения роста. В потолке – прожектор. Ты входишь туда – как правило, утром, перед тем, как капитан сменяется с ночного дежурства. Становишься к мерке для роста, тебя заливает светом, за проволокой света нет. Но там полно народу: полиция, сыщики, граждане, которых ограбили, или побили, или под прицелом выкинули из машины, или выманили у них сбережения. Ты их не видишь и не слышишь. Слышен только голос капитана. Он разносится громко и ясно. Тобой командуют, как цирковой собачкой. Капитан циничен, опытен и утомлен. Он – постановщик спектакля, который побил все рекорды по числу представлений в истории, но уже потерял для него интерес.
– Давай теперь ты. Встать прямо. Живот втянуть. Выше подбородок.
Развернуть плечи. Голову ровней. Смотреть перед собой. Нале-во. Напра-во.
Снова лицом, вытянуть руки вперед. Ладонями вниз. Закатать рукава. Шрамов нет. Волосы темно-русые, с проседью. Глаза карие. Рост шесть футов и полдюйма, Вес примерно сто девяносто фунтов. Имя – Филип Марлоу. Род занятий – частный детектив. Так, так, Марлоу, приятно познакомиться. Все. Следующий.
– Премного благодарен, капитан. Спасибо, что уделили мне время. Вы забыли мне приказать, чтобы я открыл рот. Там несколько хорошеньких пломбочек и одна классная фарфоровая коронка. На восемьдесят семь долларов.
И в нос вы мне забыли заглянуть, капитан. Там полно замечательной соединительной ткани. Оперировали перегородку, врач кромсал ее, как мясник.
Тогда на это уходило часа два. Сейчас, говорят, делают за двадцать минут.
Заработал это на футбольном поле, капитан, – хотел блокировать мяч и слегка просчитался. Блокировал ногу того парня после того, как он уже ударил по мячу. Пятнадцатиметровый штрафной, и такой же длины кровавый бинт извлекли у меня из носа, дюйм за дюймом, на другой день после операции. Я не хвастаюсь, капитан. Просто рассказываю. Мелочи – это самое интересное.
На третий день тюремщик отпер мою камеру незадолго до полудня.
– Ваш адвокат пришел. Бросайте окурок, только не на пол.
Я спустил окурок в унитаз. Меня отвели в комнату для свиданий. Там стоял высокий и бледный темноволосый человек и смотрел в окно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90