ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Что же вы там будете делать?
– Видите ли, господин комендант, уже недалеко зима, а я не запасся топливом. И вот я надумал: не поехать ли мне в Испанию, там и зимой тепло, там не нужно топлива; можно спокойно сидеть на солнце и целый день уплетать апельсины и виноград. Ведь винограда там тьма по всем шоссейным дорогам, и надо только нагнуться, чтобы сорвать его. А люди рады, если это делает за них кто-нибудь другой, так как для испанцев виноград – только сорная трава, от которой они рады избавиться.
– Значит, вы хотите в Испанию?
– Да, хотел. Но теперь уже не удастся.
– Почему?
– Да ведь меня расстреляют.
– Ну а если я не велю вас расстрелять, а отправлю ближайшим путем в Германию? Можете ли вы мне обещать, что вернетесь обратно в Германию, если я вас освобожу?
– Нет.
– Нет? – он бросил на лейтенанта выразительный взгляд.
– Лучше расстрел. В Германию я не поеду. Я не желаю расплачиваться за ее долги. Но помимо этого, я решил уехать в Испанию, и я поеду в Испанию и больше никуда. Если же меня расстреляют, – поездка, конечно, не осуществится. Испания или смерть. А теперь можете делать со мной все, что угодно.
Комендант рассмеялся, а вслед за ним и лейтенант. Затем комендант сказал мне:
– Милый юноша, это спасло вас. Я не скажу вам почему, во избежание злоупотреблений. Но вы убедили меня в том, что я могу отпустить вас на волю, не нарушая своего долга. Что вы скажете на это, лейтенант?
– Я вполне согласен с вами, господин комендант, и не нахожу в вашем решении ничего отягощающего мою совесть и честь.
Комендант продолжал:
– Вы немедленно будете отправлены под стражей на испанскую границу и переданы испанской пограничной страже. При этом считаю необходимым предупредить вас, что в случае вашего нового появления в местности, даже не на территории нашей крепости, в ближайшие же два часа после вашей поимки – ваша судьба будет решена в известном уже вам смысле. Никакие оправдания во внимание приняты не будут. Вы поняли, что я хочу этим сказать?
– Да, господин комендант.
– Хорошо, это все. Можете идти.
Но я продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.
– У вас есть еще вопрос?
– Разрешите мне предложить один вопрос господину лейтенанту.
Комендант изобразил изумление на своем лице, но еще большее изумление было написано на лице лейтенанта. Комендант посмотрел на лейтенанта так, словно уже видел его стоящим пред военно-полевым судом. Его подозрения имели некоторое основание: лейтенант и вправду был моим союзником.
– Пожалуйста, предлагайте ваш вопрос.
– Простите, господин лейтенант, я еще не завтракал.
Комендант и лейтенант залились оглушительным смехом, и комендант прорычал через стол лейтенанту:
– Ну теперь у меня уже нет никаких сомнений относительно благонадежности этого человека.
– У меня тоже вчера рассеялись все подозрения, – сказал лейтенант, – когда я спросил у него, хочет ли он есть.
– Хорошо. Вы получите и завтрак, – сказал комендант, все еще смеясь.
Но у меня еще кое-что лежало на сердце.
– Господин лейтенант, так как это уже мой последний завтрак у вас, мой прощальный завтрак, могу ли я попросить офицерский завтрак, двойную порцию? Мне так хочется унести о вашем форте самые лучшие воспоминания.
Комендант и лейтенант заревели на всю комнату, и от этого рева, казалось, дрожал весь форт.
И среди этого звериного рева комендант выкрикивал отдельные слова, с трудом пытаясь связать их в ряды, которые все время рвались, рассекаемые его безудержным смехом:
– Вот это настоящий изголодавшийся бош. Когда он уже тонет, когда ему на шею накидывают петлю, он все еще требует есть, есть и еще раз есть. Нам никогда не удастся сломить это дьявольское гнездо обжор.
Надеюсь, что боши воздвигнут мне, по крайней мере, приличный памятник за то лестное мнение, которое я внушил о них двум французским офицерам. Но только не в «Аллее побед», лучше уж совсем не надо. Иначе я никогда бы не избавился от дурного вкуса во рту, и постные немецкие революции вставали бы передо мной, как призраки.
XVI
Меня провожали два солдата с ружьями наперевес. Так совершил я свое первое путешествие в солнечную Испанию. Со всеми военными почестями. Солдаты доставили меня на границу и передали пограничным властям.
– Бумаг у него нет, – сказал провожавший меня капрал.
– Es aleman? – спросил испанец.
– Si, senior, – ответил я.
– Привет вам, – сказал испанец и, обратившись к капралу, добавил:
– Хорошо. Он останется у нас.
Капрал взглянул на часы и записал что-то в своей служебной книжке. Потом оба солдата взяли под козырек и удалились.
– Good bye, France! Прощай, Франция!
Испанский чиновник потащил меня с собой в караулку. Здесь меня окружили чиновники, которые жали мне руки и наперебой обнимали меня. Один хотел даже поцеловать меня в щеку.
«Объяви войну американцам, и ты на всем свете не найдешь друга лучше испанца».
Если бы они узнали, что я американец, что это я отнял у них Кубу и Филиппины и причинил им еще много других бед, они, может быть, и не убили бы меня и не отослали бы меня обратно на тот клочок земли, на который мне уже нельзя было показываться, но были бы холодны, как мокрая матроска, и равнодушны, как старая солома в тюфяке.
Сначала мне налили вина, потом принесли яиц и великолепного сыра. Я курил, пил вино, закусывая его сыром и яйцами; наконец мне сказали, что скоро подадут обед. Чиновники, отдежурившие свои часы, постепенно наполнили комнату. И уже не покидали ее. Целые поезда с контрабандой могли свободно переправляться через границу. Здесь был немец, которому следовало показать, как испанцы относятся к Германии. С этой целью в мою честь были приостановлены все дежурства.
С точки зрения внешности я не представлял собой особенно блестящего образца вылощенной и прилизанной Германии и ее вымуштрованных франтоватых обитателей. С тех пор как уплыла моя «Тускалоза», я не менял ни костюма, ни сапог, ни шляпы, и мое белье выглядело так, как должно выглядеть всякое белье, когда его стираешь у встречных рек и озер, иной раз с мылом, а то и без него, затрачивая при этом минимум труда, а потом развешиваешь на кустах, сам же окунаешься в воду и остаешься в ней до тех пор, пока белье высохнет, или же натягиваешь его мокрым, так как внезапно, совсем некстати, начинается дождь.
Для них же мой вид служил, по-видимому, лучшим доказательством того, что я еду прямым путем из Германии. Таким, очевидно, они и представляли себе потерпевшего поражение немца, которого догола раздели американцы и заморили голодом англичане. Моя фигура настолько гармонировала с их представлениями о немцах, что если бы я выдал себя за американца, они сочли бы меня бессовестным лгуном, считающим их дурачками.
То, что человек, прибывший непосредственно из Германии, должен обладать волчьим аппетитом, не поддающимся утолению, по крайней мере, в течение пяти лет, было для них ясно.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73