ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

«Доктор, да смотрите же!» – а раночки-то все затягиваются, Бетси мне говорит, медсестра-то чуть даже в обмотрок не хлопнулась, да и доктор тоже с тех пор вроде нормально ходит, а то все возьмет да и подпрыгнет, а Мартин, бедняжечка, как глаза открыл, так сразу, «Дина! Дина! Где Дина?» – Бетси мне говорит, а сама чуть не плачет, бедная девочка, только он ее и спас, но все равно кома есть кома, ох, и не говорите ничего, сама все знаю, дай ей бог, бедной девочке, я буду за нее молиться, так-то.
– Спасибо, миссис Робинсон, – устало сказала Ида.
– Телеграммка-то, – сказала старушка.
– Какая телеграммка? – удивился Марк.
– Ох! – сообразила Ида. – Это, наверное, ответ от мамы с папой. Про Мартина.
– А, – сказал Марк. – Ответ.
– Давайте сюда, – сказал Лу, и на этот раз миссис Робинсон беспрекословно отдала ему телеграмму.
В телеграмме было написано:
«ДОРОГИЕ ДЕТИ! ОКАЗЫВАЕТСЯ, МАРТИН БЕССМЕРТНЫЙ. ЭТО МОЖЕТ СОЗДАТЬ СЛОЖНЫЕ СИТУАЦИИ.»
Марк пожал плечами, Ида проверила, заперта ли машина, Джереми аккуратно вытер ноги о придверный коврик, миссис Робинсон помахала Смит-Томпсонам на прощанье, Лу скомкал дурацкую телеграмму и сунул ее в задний карман штанов, и все пошли спать.

Глава 7
– Много кого видел, – сказал голос, и Мартин посмотрел вниз, пытаясь разглядеть в темноте того, кто к нему обращается. – Собак, понятное, дело, видел, хотя их не пускают. Кошек видел, хомячков, ясное дело, морских свинок. Рыбок видел, их пускают, между прочим, даже в палаты. Один раз видел палочников в банке. Но слона не видел.
– Ты кто? – шепотом спросил Мартин.
– Рузвельт, – сказал голос.
– Лично? – опешил Мартин.
– Нет, призрак, – сказал голос.
– Все совсем плохо, – сказал Мартин. – То есть все и так совсем плохо, но что все настолько плохо… У меня начинается великая депрессия.
– Дурак, – сказал голос, – я не президент. Я собака. У меня просто с лапами были нелады.
– Говорящая собака, – сказал Мартин. – Много лучше.
– На себя посмотри, – сказал Рузвельт. – Я ж тебе говорю – призрак.
– Ах да, – с облегчением сказал Мартин, которому уже случлось беседовать с призраками животных, – здравствуйте, Рузвельт.
– Ты Мартин, – сказал Рузвельт, – я тебя знаю. Ты ее слон.
– Да, – сказал Мартин, – я ее слон.
– Респект, – сказал Рузвельт. – Кто-кто, а я тебя понимаю. Правда, ради меня никто койку во двор ташить не стал.
– Я думаю, – сказал Мартин, – это они все-таки не ради меня, а ради нее.
Дело в том, что разговор Мартина с псом-призраком Рузвельтом происходил в четыре часа утра, и беседовали они действительно на больничном дворе. Потому что когда Мартин узнал, что Дина лежит в коме, он от ужаса и волнения начал расти и едва успел выбежать на больничный двор прежде, чем дорос до размеров самого настоящего слона.
Кома – это очень, очень глубокий сон, такой глубокий, что человека невозможно разбудить никакими способами, пока он не проснется сам. Иногда человек может спать таким образом много лет, а потом проснуться в один день. А иногда такой больной может вообще не проснуться… Поэтому кома – очень опасное состояние. Но врачи считают, что человек в коме не совсем спит. На самом деле он слышит и понимает все, что происходит вокруг него. И поэтому нет ничего лучше, чем когда кто-нибудь очень любящий все время сидит рядом с больным, гладит его руку, рассказывает ему смешные истории, говорит теплые слова и иногда поет про «Сурка» (не очень громко, потому что в больнице не разрешают петь громко).
Мартин успел толкнуть Дину и спасти ее от колес автомобиля, но, падая, Дина сильно ударилась о тротуар. Когда приехала «Скорая помошь», Дина уже была в коме и до сих пор не пришла в себя. Старенькая бабушка Дины не могла провести ночь в больнице, а Динины мама и папа были в отпуске, очень далеко от дома. Сейчас они уже летели через океан, но было понятно, что к Дине они доберутся не раньше следующего вечера. А Мартин наотрез отказывался оставить Дину в больнице и уйти домой. Обычно Мартин уменьшался в размерах, если его гладили по голове, и доктор Циммербург поначалу даже думал приставить к Мартину специальную медсестру, но тревога бедного Мартина была так велика, что ничего не помогало – он все равно оставался огромным. И тогда доктор Циммербург принял беспрецедентное (то есть ни на что не похожее) решение: он разрешил вынести Динину кровать вместе со всеми сложными приборами, трубками и индикаторами прямо в больничный двор, в теплую летнюю ночь, чтобы Мартин мог оставаться рядом с Дамой Своего Сердца.
– Я про тебя наслышан, – сказал Рузвельт.
– Могу себе представить, – мрачно сказал Мартин. – Я тут теперь local celebrity.
– А? – сказал Рузвельт.
– Ты же Рузвельт, а не Буш, – сказал Мартин, – должен быть грамотный. Местная знаменитость, говорю. Не то чтобы это было приятно.
– Да ничего ужасного, – сказал Рузвельт, – я тут тоже был местная знаменитость двадцать лет назад. Мой хозяин тут того. Ну и я того. Только койку, конечно, во двор не поволокли. Да и зима была. Ну и меня, гады, внутрь не пустили. Не положено собак в больницу пускать. Сидел я у него под окном месяц, вся больница меня кормила, только я тебе скажу, все равно это было очень хреновое время.
– И это тоже могу себе представить, – искренне сказал Мартин.
– Ну вот. А потом как он того, я лег и тоже того. И знаешь, так мне хорошо от этого стало.
– Да, – сказал Мартин, – кажется, знаю. Кажется, если что, я тоже того.
– Размечтался, – сказал Рузвельт.
– Ох, – сказал Мартин.
– Извини, – сказал Рузвельт, – я не хотел.

Глава 8
– Мартин! – сказал доктор Циммербург очень медленно. – Откройте глаза. Не шевелитесь. Слушайте меня. Не шевелитесь.
– А? – сказал Мартин, открыл глаза и дернулся.
– Не шевелитесь! – рявкнул доктор Циммербург. Он стоял на пожарной лестнице, чтобы не беседовать с Мартином снизу вверх. Обеими руками он вцепился в одну из перекладин лестницы. Доктор Циммербург порядочно боялся высоты.
Мартин замер.
– Все в порядке, – ворчливо сообщил доктор Циммербург. – Просто во сне Вы привалились к кровати. Отвалите. То есть отвалитесь, я имею в виду. Иначе вы покалечите даму вашего сердца вместе с кроватью.
– Ой, – сказал Мартин.
– Слушайте меня и медленно отваливайтесь, – сказал доктор Циммербург. – Не поворачивайтесь, не делайте резких движений.
– Хорошо, – сказал Мартин и начал медленно отваливаться. Затекший хвост отозвался острой болью. Мартин застонал.
– Что болит? – испуганно спросил доктор Циммербург.
– Хвост, – сказал Мартин.
– Пошевелите, – велел доктор.
Мартин пошевелил.
– Шевелится, – сообщил он.
– Напугали, – с облегчением сказал доктор. – Слушайте же меня, Мартин. Дина проснулась. Не поворачивайтесь! – рявкнул доктор, – пока только слушайте! Она проснулась, но она очень слаба. Прямым текстом: еще может произойти что угодно. Она в плохом состоянии. Запомните, это серьезно. Пожалуйста, не пугайте ее, не говорите громко, помните, какого вы размера, и не ведите себя, как слон в посудной лавке.
– Доктор, – сказал Мартин.
– Не поворачивайтесь, слушайте меня! У нее очень болит голова, ее тошнит, она останется в больнице, и, возможно, надолго, так что не обещайте ей никаких глупостей, – строго сказал доктор Циммербург.
– Доктор, – сказал Мартин.
– И не пытайтесь уговорить меня отпустить ее домой, и не рассказывайте мне, какой прекрасный уход вы ей обеспечите, потому что до выздоровления еще очень далеко. Все рассказывают, какой прекрасный уход они обеспечат, а потом везут больного кататься на лыжах и ломают ему вторую ногу, и я теряю еще три волоса из оставшихся шести, – со вздохом сказал доктор Циммербург.
– Доктор, – сказал Мартин, – Доктор, можно, я повернусь?

***
– Дина, – сказал Мартин, – Дина, Дина, Дина, Дина, Дина, Дина.
– Миленький Мартин, – сказала Дина, – Пожалуйста, съешьте хоть печенье. Я не могу больше есть, не обед, а какая-то большая жратва.
– Не могу, – сказал Мартин, – Я слишком взволнован. У меня глаза на мокром месте. Сейчас я высморкаюсь в занавеску и успокоюсь. Дина, я люблю Вас.
– Миленький Мартин, – сказала Дина. – я Вас ужасно люблю. Я бы без Вас пропала. То есть буквально. Мартин, пожалуйста, простите меня, что я кричала. Я просто очень…
– Дина, слушайте, – сказал Мартин, – это все неважно. Важно не это. Важно другое.
– Что? – спросила Дина.
– Только не перебивайте меня, – сказал Мартин. – Слушайте. Я же все понимаю. Я Вас люблю, а Вы меня ужасно любите. Это не одно и то же, но тут ничего не поделаешь. Вы не станете моей женой. Это тоже ничего не поделаешь. Но я уже… как бы это сказать? Понимаете, Дина, у Вас будет своя жизнь. И хорошо, и слава Богу. Она будет прекрасная, потому что Вы прекрасная. Но я готовил себя к тому, что в этой Вашей жизни у меня все-таки будет какое-то место. Полезное Вам место. Будет этот… Томас, и я буду давать Вам дурацкие советы, а Вы, слава богу, не будете их слушаться. А потом будет не Томас, а кто-то еще, и Вы будете слушаться, и тоже получится ничего. Потом какой-нибудь негодяй разобьет Вам сердце, и Вы будете рыдать у меня на плече. А потом Вы разобьете кому-нибудь сердце, и я буду глушить Ваши угрызения совести. Потом я буду соглашаться, что Ваш начальник – скотина. Катать Ваших детей по двору. Ходить с Вашим мужем на рыбалку. И знаете, Дина, это будет хорошая жизнь. Для меня. Я не знаю, понимаете Вы это или нет, но это правда. Вот к чему я себя готовил. И, кажется, хорошо приготовил. Так мне кажется. Но теперь, Дина, все оказалось иначе. Теперь выходит, что будет какой-то момент, когда я – буду. А Вас – не будет.
– Дина, – сказал Мартин, – как я тогда буду жить?
Дина увидела, как из окна больницы доктор Циммербург строго грозит Мартину пальцем. Но Мартин сидел, закрыв морду лапами, и ничего вокруг не замечал.
– Миленький Мартин, – сказала Дина и погладила Мартина по краешку огромного теплого уха, – пожалуйста, не бойтесь. Через месяц мне только-только исполняется восемь лет. У нас еще куча времени.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

загрузка...