ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Лёгкий звон металла донёсся до слуха Грачика. Это мог быть звук упавшего ножа или закрытой дверцы камелька… Затем послышалось негромкое бормотание. Эти звуки на судне, где, по-видимому, не было никого, кроме покойника, заставили Грачика насторожиться. Подойдя к двери, ведущей в крошечный капитанский салон, Грачик увидел широкую спину пастора. Преклонив колено и опустив голову на край стола, священник молился вполголоса.
Чтобы, не нарушить настроения пастора, по-видимому настолько углубившегося в молитву, что он даже не заметил приближения посетителей, Грачик поманил Кручинина. Тот подошёл и тоже заглянул в каюту. Миг продолжалось его колебание. Но тут же он скользнул мимо пастора и, стоя в каюте, внимательно оглядел её внутренность.
Тесное помещение было залито светом. Весёлый солнечный луч, проникнув сквозь раздвинутый кап, падал прямо на бескровное лицо убитого шкипера. Тот, кто вчера ещё был Эдвардом Хеккертом, сидел на койке, откинувшись к переборке. Его руки были протянуты вдоль края привинченного к палубе стола. Словно он, упираясь в стол, и после смерти старался удержать своё могучее тело от падения. Знакомая всем старая фуражка шкипера была надвинута на самый лоб, так что облупившийся козырёк оставлял в тени всю верхнюю часть лица.
Пастор перестал бормотать молитву и поднялся с колен.
— Как печально, — негромко проговорил он и с грустью поглядел на убитого. — Я буду там, — он указал в сторону палубы и поднялся по трапу. Только на верхней его ступеньке он надел свою широкополую чёрную шляпу.
Как только он вышел, Кручинин стал быстро осматривать всё, что было в каюте. Его замечания были, как всегда, коротки и как бы адресованы самому себе:
— Удар по голове металлическим предметом…
В подтверждение он приподнял фуражку, прикрывавшую голову шкипера, и Грачик действительно увидал на темени убитого рану, от которой кровь растекалась по затылку.
— …нанесён человеком, стоявшим там, где стою сейчас я, — продолжал Кручинин.
Он протянул руку, примериваясь. Его взгляд ощупывал все углы каюты. Внезапно в его глазах вспыхнул огонёк нескрываемого удовольствия. Взглянув туда же, куда были устремлены глаза Кручинина, Грачик заметил лежащий на полу у переборки блестящий предмет.
Это был… кастет.
Да, тот самый кастет, который они два дня тому назад рассматривали.
— Пожалуйста, поскорей, — нетерпеливо сказал Кручинин, глядя, как Грачик нацеливается фотографическим аппаратом на кастет и старается захватить в объектив побольше помещения, чтобы точнее зафиксировать положение вероятного орудия преступления.
Как только щёлкнул затвор, Кручинин со всеми необходимыми предосторожностями поднял с пола кастет и внимательно осмотрел его. Затем обошёл стол и исследовал его так, что, глядя со стороны, можно было подумать, будто он его обнюхивает. Кручинина особенно заинтересовал край стола, обращённый ко входу в каюту.
— Так и надо было думать, я ошибся. Убийца стоял вовсе не там, где я показывал прежде, а с противоположной стороны стола, — с удовлетворением проговорил Кручинин. — Но отсюда он не мог дотянуться до головы жертвы, не опершись о стол.
И Кручинин показал Грачику на край клеёнки, где молодой человек сначала было ничего не заметил. Лишь воспользовавшись лупой, он нашёл отпечаток целой руки — ладонь и все пять пальцев.
— Это уже не визитная карточка, а целый паспорт, не правда ли? — проговорил Кручинин. — Сними-ка клеёнку. Вместе с кастетом это составит неплохую коллекцию для местной полиции.
— Но ведь, взяв её, мы нарушим первоначальную обстановку — и власти будут в затруднении, — возразил Грачик.
— Да, да, — скороговоркой бросил Кручинин, — понимаю, что ты имеешь в виду: мы с тобой не официальные лица. Но что же делать?.. Ты же слышал: власти прибудут не скоро, а то и вовсе не прибудут сегодня, а место преступления даже не охраняется — в городке нет ни единого полицейского. Так что, друг мой, мы только окажем дружескую услугу властям, собрав хоть какие-нибудь улики, Ну, а что касается формальных полномочий, то разве просьба почтённых граждан не заменит для нас мандата?
В каюту вернулся пастор.
— Я вижу, — сказал он, — вы тоже нашли то, что я заметил сразу, как вошёл, но я не решился это тронуть, — и указал на кастет, который осторожно, куском газеты, держал Кручинин. — До сих пор не могу поверить, что это возможно…
Оба друга поняли: он имеет в виду Оле.
— У меня в голове это тоже плохо вяжется с образом Ансена, — ответил Грачик.
— Мне тяжелее вашего, — грустно произнёс пастор. — Этот случай с ним — отчасти ведь и моя вина, как пастыря.
Тут Кручинин без стеснения сказал:
— Должен сказать, что не люблю это слово «случай», не люблю и не верю в него. Поступки людей контролируются их собственным разумом, а не случаем.
Пастор снисходительно улыбнулся, словно Кручинин сказал глупость. Подумав, священник мягко возразил:
— Если мы станем искать силы, управляющие деяниями человеческими, то неизбежно придём к тому, что и ум, и воля человека, и те внешние обстоятельства, которые я для простоты назвал «случаем», все решительно подчинено верховной воле того, кто создал мир, создал нас в нём и управляет нами в своём высшем разумении, нам непостижимом, — господу богу нашему.
Кручинин терпеливо слушал, хотя Грачик отлично видел, какое раздражение овладевало его другом по мере того, как говорил пастор. И только когда тот умолк, уже почти не скрывая иронии, Кручинин спросил:
— Вы полагаете, что и рукою убийцы, кто бы он ни был, управляла воля неба?
— Безусловно! — без тени смущения подтвердил пастор. — Пути господни неисповедимы; мы не знаем, зачем это было нужно высшему разуму, и не смеем судить его. Как человек, я не могу вместе с вами не скорбеть о том, что всевышний избрал здесь своим орудием Оле. Я хорошо узнал парня и думал, что сумею вернуть его на путь истины. Он был жаден до суетных благ жизни, но вовсе не так испорчен, чтобы можно было ждать столь страшного дела. Для меня это тяжёлый удар. Повторяю: доля вины падает и на меня, не сумевшего молитвой и внушением удержать его душу на пути к падению…
— Удержать от чего? — спросил Кручинин.
— Не очень хотелось говорить это кому бы то ни было, но… вы иностранцы, то, что я скажу, уйдёт отсюда вместе с вами и не повредит нашему Оле. Если он невиновен, а я утешаю себя этой надеждой, несмотря на очевидность улик… Да, так я скажу вам, если вы обещаете не рассказывать этого никому из здешних людей. Не нужно натравливать их на юношу…
— Что вы знаете? — нетерпеливо перебил Кручинин.
— Знаю? — пастор пожал плечами. — Решительно ничего.
— Так в чём же дело?
— Я хотел только сказать, что, несмотря на очевидное всякому стечение обстоятельств, складывающихся не в пользу Оле, я не хочу верить в его виновность.
— Что вы называете «стечением обстоятельств»? — спросил Кручинин. — Пока я не вижу ничего, кроме этого кастета. И нужно ещё доказать, что он принадлежит именно Ансену.
— Хорошо, я скажу… — опустив глаза, проговорил с оттенком раздражения пастор. — Когда вы ходили вчера по острову, между Оле и убитым произошла ссора. Оле угрожал шкиперу. — Он умолк было, но после некоторого колебания, словно в нерешительности, договорил: — Я бы предпочёл не слышать того, что слышал.
Грачик понял, что речь идёт о споре, заключительные обрывки которого слышали и они с Кручининым.
— О чем они спорили?
— О каком-то спрятанном богатстве, о кладе, что ли. Выдать этот клад или не выдавать? Кому?.. Не знаю… Я вообще не понял, в чём дело. Из скромности я отошёл и не стал слушать. Кто мог думать, что это приобретёт такое значение?
— Да…
— Это — первое обстоятельство. — Пастор задумался. — А второе? Второе — этот кастет. Если бы можно было убедиться в том, что кастет Оле спокойно лежит у него в кармане, гора свалилась бы у меня с плеч.
— А третье?
— Третье?.. Когда я зашёл сюда…
— На «Анну»?
— Да, на «Анну», утром, чтобы поговорить с Хеккертом, шкипер ещё спал, Оле был у себя в кубрике. Это я очень хорошо видел… Во всяком случае мне показалось, что он спит. Он лежал совершенно тихо… Случилось так, что, отойдя несколько десятков шагов, я вернулся сюда, чтобы взять забытую трубку, и, когда вошёл в каюту, увидел то, что видите вы. — Пастор поднял руку и неожиданно осенил труп знамением креста. Помолчав, продолжал: — И… да, и самое печальное: Оле на судне уже не было. Я не видел ни того, когда он успел сойти с бота, ни того, куда он направился. — Пастор мгновение колебался. — Да, в таких обстоятельствах жалости не должно быть места — грех есть грех, и содеявший его должен держать ответ не только перед судом всевышнего, а и перед людским судом… Поэтому я обязан сказать, что заметил фигуру Оле, когда он бежал вдоль пристани и скрылся за первыми домами.
— Вы выглянули из люка? — быстро спросил Кручинин.
— Нет… мой взгляд упал нечаянно на иллюминатор, и я увидел Оле… Право, не смогу вам объяснить, почему я тут же не бросился за ним. Какая внутренняя сила удержала меня?.. Потом я действительно высунулся из люка и позвал стоявшего на пристани кассира. — Пастор задумчиво опустил голову.
— Кажется, нам здесь больше нечего делать, — сказал Кручинин.
Пастор молча кивнул, и все трое сошли с «Анны».
Кручинин внезапно остановился, словно вспомнив что-то.
— Почему не вызвали врача?
Пастор грустно покачал головой.
— Немцы увезли отсюда всех врачей.
— Так, так…
— Я дал знать фогту, — тихо произнёс подошедший к собеседникам Видкун Хеккерт. — Он вчера уехал на юг округа, но от него есть телеграмма: к вечеру непременно будет здесь. Пожалуйста, не уезжайте и помогите нам разобраться в этом деле.
— Но ведь я не могу предпринять никаких действий, — нахмурившись, сказал Кручинин.
— Вы наш друг, мы просим вас заняться этим делом… Я… Я, как брат убитого, прошу вас… Мы же видим, что вы разбираетесь в этом лучше нас.
— Вы действительно должны нам помочь, — подтвердил пастор и спросил: — Как вы думаете, пожалуй, до приезда фогта не стоит всё-таки ничего трогать… там?
— Конечно, конечно, — согласился Кручинин.
— Вы чем-то расстроены? — заботливо спросил пастор.
— Исчезновением нашего проводника.
Пастор осторожно осведомился у нескольких людей: не видел ли кто-нибудь Оле Ансена?
Нет, никто его не видел с самого отъезда на острова.
Грачику показалось было, что в толпе мелькнул клетчатый платок Рагны Хеккерт. Но он, по-видимому, ошибся. Ведь если бы это было так, то пастор, наверно, именно ей, Рагне, задал бы первый вопрос. Кому же, как не ей, было знать, куда девался Оле!
Пастор не стал больше никого расспрашивать. Было ясно, что он не хочет возбуждать у жителей подозрений против Оле Ансена.
А между тем… Да, между тем через несколько минут Грачик готов был поручиться, что ещё раз видел Рагну. На этот раз он рассмотрел и её лицо. Девушка показалась на миг и тотчас скрылась в толпе.
Грачик хотел сказать об этом Кручинину, когда они вчетвером шли домой, но тут к ним подошла жена почтмейстера и сказала, что рано поутру видела Оле за городом.
— Я возвращалась с хутора сестры…
— Значит, он шёл в горы? — спросил пастор.
— В горы, конечно, в горы, — закивала женщина. — Я и говорю: он шёл в горы. Я окликнула его: «Эй, Оле, куда ты собрался?» А он, не оборачиваясь, крикнул: «Здравствуйте, тётушка Свенсен, и прощайте!» — «Что значит — прощайте! Не навсегда же ты уходишь, Оле?» — сказала я. А он всё своё: «Прощайте, тётушка, прощайте». — Тут женщина отвернулась и сквозь подступившие рыдания пробормотала: — Если бы я знала, что он… если бы знала!.. — Не сдерживая слез, она прижала платок к лицу и поспешно пошла прочь.
— Значит… он действительно ушёл в горы, — с нескрываемой грустью пробормотал пастор. — Господь да поддержит грешника на его тернистом пути!..
Несколько времени все четверо молчали. Каждый, видимо, думал о своём. Особенно задумчив был пастор, поддерживавший под руку едва передвигавшего ноги кассира.
Негромко, задумчиво и, кажется, ни к кому не обращаясь, пастор вдруг проговорил:
— В наше тревожное время, когда так обострились отношения и человеческие нервы превратились в тончайший барометр настроений, люди стали склонны к поискам новых сложностей в давно изученных явлениях.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

загрузка...