ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На черно-белой фотографии был виден ровно обрезанный по краям кусок пергамента, сверху донизу покрытый мельчайшими цифрами. В строках не было пробелов, а сами строки не разделялись абзацами.
Значит, донесения все же существовали, и нашел их именно Болль! Возбуждение, которое охватило тогда молодого историка от такой уникальной находки, сквозило в каждой строке его маленького стостраничного сочинения и выплескивалось теперь на меня. В глаза бросались бесчисленные опечатки и откровенные ошибки. Построение работы было абсолютно нелогичным, изложение довольно хаотичным. Создавалось впечатление, что автор боялся, что если он тотчас не напишет то, что пришло ему в голову, то эти ценнейшие мысли в следующее мгновение пропадут безвозвратно. Да, его поведение напоминало поведение неопытного сыщика, который наткнулся на чемодан, с верхом набитый вещественными доказательствами, и, охваченный трепетом и волнением от такой находки, хватает без разбора все, что первым попадается ему в руки, осматривает, описывает и не замечает, что изменение изначального порядка уменьшает действенность улик. Совершенно ошеломленный своей изумительной находкой, он поспешил раструбить о ней всему миру, но мир не услышал его клич, как не слышат люди жалкого лепета потрясенного свидетеля страшного преступления. Нет ничего удивительного в том, что ученый мир не обратил на Болля ни малейшего внимания. И разве не сказал Катценмайер, что эта тема уже сто лет никого не интересует?
Пораженный изумлением, я строчку за строчкой внимательно читал разбросанные в тексте донесения Бончани и слово в слово переписывал их в блокнот. Внезапно все обрело смысл. Все предположения, все несовпадения, открытые концы и ведущие в никуда следы сложились в одну осмысленную картину — картину, которая, в свою очередь, вела дальше, к холсту, который висел менее чем в пятистах метрах от меня, в укромном уголке замка, ворота которого навсегда захлопнулись накануне светлого воскресенья как для Габриэль д'Эстре, так и для неизвестного художника, которого, быть может, звали Виньяк.
Я не знаю, сколько часов я просидел в зале, с головой погрузившись в донесения Бончани и подгоняемый нарастающим и временами невыносимым напряжением. Когда я наконец поднял голову и оглянулся, зал почти опустел. Я собрал свои записи, сдал книги, получил требования и совершенно измотанный покинул библиотеку.
Не поднимая глаз, опустив голову, я шел по улицам. Проносились машины. Я не замечал неиссякаемого потока пешеходов, обходивших меня. Я пересек улицу Риволи и направился по ней на восток, по направлению к площади перед Лувром. Словно вечно стоявший здесь, возник передо мной силуэт церкви Сен-Жермен-л'Оксеруа. Я внимательно посмотрел на освещенный вечерним солнцем филигранный фасад и скользнул взглядом по соседним зданиям. Нет, эти дома были, несомненно, построены гораздо позднее. Деканат, где умирала Габриэль, давно исчез. Я пересек набережную Лувра и оперся грудью на парапет.
В некотором отдалении над Сеной горбатился мост Пон-Нёф, а на самом высоком месте Сите мне была смутно видна конная статуя Генриха IV. Именно там, в сотне метров от того места, где нашла свою смерть женщина, которую он хотел возвести на трон, навеки застыл в виде памятника Генрих Наваррский, самый популярный король Франции. Там сидит он теперь, естественно, на коне, больше солдат, нежели король, которому в тягость была его корона. Всадник стоит спиной к деканату и Лувру. Да, казалось, что после долгого раздумья он повернул коня не к деканату, а к своему городу, к своему королевству.
ШЕСТЬ
И кому, как не Кошинскому, должен был я рассказать конец этой истории? Сначала я хотел написать ему, но потом решил в конце его курса лечения нанести ему еще один краткий визит. Когда поезд пришел в Кель, я подумал, что четыре или пять лет назад Кашинский проделал тот же путь, с той только разницей, что я сделаю здесь пересадку, не заходя в архив издательства.
На коленях у меня лежал раскрытый том Франко Мария Риччи «Les Dames de Fontainebleau». Еще один экземпляр роскошного издания, упакованный в подарочный пакет, лежал на багажной полке рядом с моей дорожной сумкой.
Пока поезд подъезжал к Фрейбургу, я рассматривал большие репродукции картин, и хотя теперь иконографический смысл полотен был ясен мне во всей своей разветвленности, их таинственное излучение для меня ничуть не уменьшилось. Дамы и их манерные жесты стали красноречивыми, но по-прежнему оставались окутанными меланхолическим задумчивым молчанием. Так же и Кошинский в первое мгновение потерял дар речи, когда распаковал привезенный мной из Парижа подарок. Пейзаж остался таким же волшебным, как и неделю назад. Светлые луга мягко уходили вниз, обтекая деревья, и переходили в ландшафт, окрашенный во все мыслимые оттенки зеленого цвета. Не знаю почему, но мне постоянно вспоминалась эта зелень. Может быть, потому, что это был ее цвет, любимый цвет Габриэль д'Эстре, герцогини де Бофор, маркизы де Монсо и самой прекрасной женщины своего времени.
Кошинский внимательно слушал, пока я рассказывал ему об этапах своего исследования. Я рассказал ему, почему некоторые несообразности в рукописи Морштадта и отсутствие источников во Фрейбурге заставили меня поехать в Базель и там обратиться с этими вопросами к профессиональному историку. Кошинский согласно кивал, когда я подытожил свой разговор с Катценмайером, и заговорил о несостоятельности гипотезы намеренного отравления.
— Стало быть, я просто попался на удочку Морштадта.
— Совсем нет, — возразил я. — Рукопись оставляет вопрос открытым. Странность заключается в самой истории. Все указывает на отравление. Но это ложный след. Но и это совершенно не проясняет суть дела, потому что есть еще и второй след, который ведет к ошибочным выводам.
— Вот как?
— В рукописи Морштадта есть два несоответствия. Один раз он устами Баллерини утверждает, что герцогиню не отравили. В действительности она с вероятностью, граничащей с достоверностью, умерла от болезни, обусловленной беременностью. Но второе утверждение еще более удивительно. Вы его помните?
Кошинский на мгновение задумался.
— Он утверждает, что Наварра никогда не собирался жениться на Габриэль.
— Предположение уникальное, — ответил я. — Никто до тех пор не высказывал такого предположения. Каким же образом мог Морштадт вложить эти слова в уста Баллерини?
Кошинский с довольным видом откинулся на спинку стула.
— Значит, я не слишком сильно заблуждался. Ошибся Морштадт.
— Подождите. Сейчас представьте себе эти картины. Картина, которую заказали Виньяку, и картина, выставленная в Лувре, настолько похожи друг на друга, что между ними должна существовать какая-то связь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113