ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Джонатан с упоением развивает тему:
— Мы с Салли были классной парой. Бывало, конечно, что я… ну понятно, да?
— Отклонялся?
— Точно, отклонялся. Но я никогда бы ее не обидел. Я любил ее. Любил. И Салли никогда бы ничего не узнала, а если не знаешь, то и не расстраиваешься, верно?
Вместо ответа принц подносит к губам кружку, увиливая от лжи. Охотничьим навыкам и умению ловко изымать сердца королевская семья научается легко, в отличие от вранья. Даже Кушла не получает удовольствия от трепа. Она всегда честна, всегда говорит правду о той, в чьем обличье она в данный момент выступает.
Приняв молчание за согласие, Джонатан продолжает:
— И ведь у меня в мыслях ничего такого не было! Знаешь, как бывает, я просто подумал: ладно, хрен с ним! Вот девчонка, потрясающая… я о секретарше говорю… балдежная, и мы могли бы немножко оторваться, а к свадьбе я завяжу, и женюсь, и заживу счастливо, так ведь? И никаких обид.
— Значит, ты хотел разделаться с этим романом до свадьбы?
— Послушай… роман, любовница — это слишком серьезные слова. Мне просто хотелось чего-нибудь легкого. Чтобы не расстраивать Сэл. И ничего больше. Я и не думал, что все рухнет. Я только хотел… даже не знаю. Если честно, наверное, мне было лестно. Она была такая… Правда. Ну мы и оторвались.
— Но ты не собирался и после свадьбы вот так отрываться?
— Нет. Конечно, нет. — Джонатан опрокидывает в рот двойную порцию виски и утишает ошалевшее горло затяжным глотком эля. — Таких планов у меня не было. Я любил Сэл. И не стал бы изменять ей после свадьбы. Это ведь неправильно, верно? Я любил мою Салли.
Джонатан, шатаясь, встает с заново обитой и уже прожженной сигаретами скамьи и устремляется в туалет. Ширинку он расстегивает, еще не дойдя до двери, и завершает слезливую фразу, обращаясь к унитазу:
— Я люблю мою Салли.
К закрытию паба Дэвид узнает все до мельчайших подробностей о провалившихся планах Джонатана вернуть Салли. О мольбах и уговорах, цветах, шоколаде и шампанском. О том, как лучший друг Джонатана переспал с Салли, но тут все в порядке. Джонатан простил обоих. Правда, сначала он простил Джима.
— Она же сама его попросила. Ей был нужен хоть кто-нибудь. Это я во всем виноват, а кто же еще? Только я. Джим сказал, что она плакала. Знаешь ведь, как это бывает.
В конце концов он простил и Салли. Понял, почему она это сделала то, что ей казалось необходимым сделать. Сюзи тоже простила Салли и Джима. После того, как Джим свозил ее на две недели во Флориду. А в выходные — на ферму здоровья. Все было прощено, но ничего не забыто. Они даже пару раз поужинали вчетвером, пытаясь делать вид, будто могут остаться друзьями, будто их общее прошлое действительно что-то значит. Но телесные флюиды, смешавшись, отменили прошлое, и Джонатан обнаружил, что потерял почти все: возлюбленную, доверие к лучшему другу и свою маленькую, но отличную компанию. У него осталась только работа, но и на нее ему теперь почти наплевать. Все покатилось ко всем чертям, и все из-за нее.
Попетляв два квартала, Джонатан и принц переместились в китайскую ночную забегаловку. Дэвид на секунду подумал, не устроить ли прямо здесь и сейчас курсы переобучения для Джонатана. Он обладал достаточной властью, чтобы заставить Джонатана сидеть и слушать. Очистить его мозги от алкоголя и без обиняков указать на виновника всех несчастий. Или, точнее, донести до Джонатана ту единственную правду, которую тот мог воспринять. Дэвид понимал, что всю правду он сказать не может, но для начала сошло бы и определение степени виновности каждого участника. Он уже собрался прочесть лекцию, как принесли креветочные крекеры, и, надкусив их жирную блестящую белизну, Дэвид опомнился. Как бы не хотелось классической литературе заклеймить Джонатана позором и поучить его на собственных ошибках, но Джонатан всего лишь повел себя, как последний дурак. Не такой уж он отъявленный мерзавец. Действенное невежество — грех, но не более того. Принц решил заткнуться и слушать. Учительствовать он не нанимался, да и правосудие уже совершилось. Джонатан согрешил, но виновата Кушла. Дэвиду требовалось лишь уразуметь, в чем именно ее вина.
Джонатан ему объяснил:
— Не знаю, как она это делала. Понимаешь, она вошла в комнату, и все увидели, какая она классная, все парни в конторе, но не это главное. Было что-то еще, особенное. Словно только я мог видеть ее красоту. — Он отбросил бесполезные палочки и принялся загребать рис с креветками и яйцом вилкой. — В общем, у меня и раньше бывали девушки, я ведь не святой, правда? И я по-настоящему любил Салли, мы были счастливы. Но это … это было… ох, даже не знаю.
Джонатан задумался, креветка выпала из его открытого рта и угодила прямиком в холодный чай. Неловкими пальцами Джонатан выловил членистоногое и положил на скатерть, вокруг креветки мелким прудом разлилось пятно жира и слабого чая.
— Это походило на любовь? — подсказал Дэвид.
Мотнув головой, Джонатан выплюнул еще одну креветку:
— Нет! Да нет же. Это была точно не любовь. Про любовь-то я знаю. Это было больше, чем любовь… знаешь, как гонят в иностранных фильмах, желание там, страсть, и… я словно не мог иначе. Я честно не мог ничего с собой поделать. И дело не только в сексе, хотя это был полный отпад. Мне просто хотелось быть с ней. Быть рядом.
— Тебе требовалось ее присутствие?
Джонатан замер, покачал головой и положил вилку, нагруженную едой:
— Да. Нет. Может быть. Знаешь, что? Я чувствовал ее, когда она была в соседней комнате. Чувствовал ее присутствие. Мне не надо было ее видеть. Я и так знал, что она рядом. Просто знал. Странно. И знаешь, старик, звучит по-дурацки, конечно, но я любил ее. По-настоящему любил, чтоб ее!
Дэвид кивает красивой головой, понукая сотрапезника к дальнейшим откровениям. Но сотрапезник больше не может откровенничать. Джонатан плачет. Крупные слезы падают на скатерть, смешиваясь с жасминовым чаем, жиром и крекерными крошками. Джонатан давно так не плакал, он и не знал, что еще способен на такое. Спустя немного времени слова сами собой потекли из его усталого рта:
— Я любил ее. Понимаешь? И до сих пор люблю. Не знаю, где она и как ее найти, и я буду пытаться вернуть Салли, потому что не знаю, что еще делать. Но я никогда не полюблю Салли так, как люблю ее… — Джонатан пожал плечами и встал, возвращаясь к реальности с унылым смешком. — И никогда ничего похожего я больше не испытаю. Это точно. Никогда.
Оплатив счет, Джонатан в одиночестве плетется домой, а принц понимающе кивает. Потому что теперь он стал мудрее.
35
Вечером центр города отдыхает. На боковой улице темно, уже несколько часов темно, но теперь к вечерней мгле добавилась тьма задернутых штор, обрюзгших тел, завалившихся на диван, чтобы скоротать вечерок с «Улицей коронации», яичницей и чипсами с чаем. Напоследок дружеская посиделка с «Новостями» — кипящий чайник и молочный шоколад наготове, воздушный поцелуй душке Джереми Паксману и наверх по лестнице — баиньки. Кушла, разумеется, несведуща в радостях семейного счастья. У нее другие радости. Во дворце не принято проводить вечера, уютно устроившись между мамулей и папулей; тьма предназначена для бала-маскарада, танцев, экстравагантностей и восхождения на стеклянную гору — где же еще обитать сказочной принцессе? И пусть Кушла не вставала на заре вместе с жаворонками и такой же веселой, как эти птички, зато икры ее приобрели безупречную форму. А кроме того, при виде опустошенной дождем улицы в восемь вечера у нее не возникает желания попасть домой к большой чашке обезжиренного шоколада.
Фрэнсис провела день в обществе смещенного диска, вывихнутого локтя, вывернутой коленной чашечки и трех клиентов, лишенных всяких проблем, но отягощенных деньгами и страхом перед скудной диетой. Накануне Рождества не та погода, чтобы от души поиграть в теннис. Кушла — последняя клиентка Фрэнсис на сегодня; другие врачи уже упаковали масла и лосьоны, тюбики и полотенца и улицами, мерцающими огнями (праздник на носу как-никак), двинулись к своим любимым, или в пустые дома — куда бы то ни было, но они ушли. Муж Фрэнсис займется сегодня их сыном. Разогреет в духовке курицу с картошкой для себя и домашнюю вегетарианскую лазанью для сына. С помощью одной духовки он удовлетворит два своих самых больших желания: позаботится об отпрыске и проигнорирует шанс позаботиться о себе. Впрочем, утром он компенсирует курицу с картошкой, пробежав пять миль.
Фрэнсис могла бы вызвать няньку, она предлагала мужу провести вечер с друзьями, но он отверг это предложение — оно бы смягчило угрызения совести его жены — и принес себя в жертву на алтарь истинного отцовства. Мученичество не великое, ибо Филип любит проводить вечера дома в полном одиночестве, если не считать негромкого дыхания сына наверху. Он с удовольствием усаживается почитать газету, посмотреть всякую чушь по ящику и подумать ни о чем. Его дни заполнены мыслями обо всем, он стал важным человеком и потому рад возможности отключиться. Да и встречи с друзьями уже не те, что раньше. Все они стали важными людьми, и разговор, который прежде крутился вокруг футбола и пива, теперь быстро сворачивает на экономику, правительство и планируемое отцовство. Филип проводит долгие дни, заботясь об остальном мире, и свободный вечер ему очень даже кстати. Однако спустя десять лет после женитьбы он не готов признаться в этом Фрэнсис. Их совместная жизнь — ровная череда сделок, соглашений и управляемых страстей.
Они не собирались становиться такой парой — такой же, как все — но стали. Их жизнь — рутина, расписанная по минутам. У них есть ребенок. Они любят своего мальчика, он — плод их единения, их похоти. Он — физическое напоминание о взаимном голоде. И он же их разъединяет. У Фрэнсис и Филипа больше нет финансовых проблем. Из-за денег они ссорились в первые годы своей любви. Ночами неистово спорили о семейном бюджете; наперегонки бежали в банк, надеясь на чек с заработной платой; разогревали чечевицу с вегетарианским супчиком, если чек не приходил. Но хотя денежные проблемы были постоянными, они легко забывались в те редкие недели и дни, когда консультации Филипа хорошо оплачивались или у Фрэнсис появлялся новый клиент с более продвинутыми понятиями о чаевых. С чудом обретенными пятьюдесятью фунтами, они летели вечером домой, прихватив бутылочку дешевого шампанского, изнемогая от непомерного желания. Бедность платила им спорадическим и отменным наслаждением. Ради этого стоило иметь проблемы. А теперь бедность позади. Они много работают и получают справедливое вознаграждение, и им есть чему радоваться, но вместо денежных тревог пришли другие.
Они стали родителями. И они любят своего ребенка, обожают его таким, какой он есть и каким станет. Чего еще желать? Но неумолимая правда заключается в том, что в бедности больше страсти, чем в родительском счастье. Они вкладывают энергию в сына, в дом, который постепенно обживали, в работу. Они ни о чем не жалеют, да и о чем жалеть, когда мальчик залезает к ним в кровать поздно ночью или будит звонким смехом в шесть утра. Они любят его.
Сын — оправдание их усилий. У всех родителей одинаковое оправдание. И оно не выдумано, просто секс уже не тот. Фрэнсис и Филип до сих пор любят друг друга, и жизнь у них ухоженная и счастливая. А если один из них и лежит холодной ночью без сна, задаваясь единственным вопросом: «Неужели это все?», то поутру он не шепчет другому слова измены. Они встают и живут дальше. Вот завтрак, который нужно съесть, и школа, куда нужно бежать. И маленькая жизнь, о которой нужно позаботиться. В этом их правда.
Итак, Филип остается вечером дома. Этим жестом он заработает лишние очки. Он не позволит Фрэнсис легко отделаться. Он поработает над виной, которую она, по его мнению, испытывает за то, что заменяет коллегу сегодня вечером. Он извлечет из ситуации максимальную прибыль. Настолько большую, что сам почувствует себя виноватым. В их семье всем предоставлены равные возможности. Все имеют право как улыбаться, так и страдать. Филип прав насчет вины и вдвойне прав насчет очков, заработанных за доброе дело. Счет в его пользу будет столь велик, что он может смело отрастить себе ангельские крылья на один вечер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

загрузка...