ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Королева делает воздушный стежок за стежком. Она знает: стоит ей задействовать свой мощный ум, как ответ на вопрос явится сам собой — если не с утренней, так с дневной почтой. Твердо веруя, что мудрость не оставит ее, королева позволяет себе улыбнуться, ибо теперь во дворце живет сын. Красивый мальчик, кладезь обаяния и ума. Благодаря поправкам в расписании метро и слегка подновленной тарифной сетки зарплаты на транспорте, принц в полной мере наделен сочувствием и жалостью. Более того, корзинка феи Сострадания была столь переполнена щедростью, а ее большое сердце чувством вины, что царственного младенца одарили двойной дозой преданности и любви, пока он гулил в колыбели. Гулил, да и потонул в собственном величии.
Королева откладывает рукоделие и пристально смотрит на рисунок — Мадонна с младенцем… Ну конечно! Ведь был еще один ребенок. Девочка, кажется. Совершенная во всех отношениях. Даже чересчур. Честолюбия многовато. Вот так королева и вспомнила о своем первенце. Она поделится этой проблемой с мужем. Он не будет знать, что делать, — он никогда не знает — но, возможно, в беседе с ним она сама найдет решение. Путешествие обратно в весну отнимает некоторое время, по пути королева целует набухшие майские почки. И куда запропастилась эта глупая девчонка? Королева не заметила, как она ускользнула. Потихоньку улизнула из-за стола за завтраком? Или сбежала перед полдником, когда пеклись булочки и мед томился в бочонке, готовый растечься по теплой корочке, смазанной маслом? А, может, исчезла месяц назад, или год назад, или десять лет? Вопросы встают неуклюже и выглядят странно во дворце, где обычно царят ясность и безмятежность. Противная девчонка нарушила идиллию. Это чересчур для короля, и корона на его голове съезжает набок — он не привык хмуриться и не знает, как хранить величие, когда ему не по себе. Когда в государстве назревает смута. И король засыпает.
У Ее Величества, разумеется, рождается план. Она проверит комнату дочери. Кто-нибудь из слуг должен знать, где эта комната находится. Ибо королева — женщина большого ума, и она помнит, что в толстом фолианте, стоящем на полке в библиотеке, приведено уравнение для измерения пыли: число непотревоженных пылевых частиц прямо пропорционально времени, в течение которого их не стирали. Если к полученному результату добавить пустые минуты, потраченные на размышления о пропавшем ребенке, то общую сумму можно принять за координаты того места, где девчонки нет. А дальше путем элементарных вычислений — с привлечением метода обратного преобразования — легко определить если не точное место пребывания беглянки, то хотя бы длительность ее отсутствия. Приоткрыв один глаз, король косится на безумные математические выкладки и радуется: какой же он умный, что женился на математическом гении. И весело бежит в осеннюю игровую комнату, чтобы втолковать трехлетнему сыну важность учета недвижимости и финансов. Или фунтов масла?
Спустя всего лишь полтора месяца Ее Императорское Величество завершает анализ. И все подданные, не смевшие в течение шести недель громко вздохнуть, узнают, что их принцесса отсутствует либо шесть часов, либо шесть дней, а, возможно, с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать. Время нематериально, и его величина отныне не имеет значения, ибо королева обнаружила то, что мы уже давно знаем, — ее дочь в бегах.
Брожение и гвалт усиливаются. Народ шлет во дворец челобитные и парламентеров. На улицах королю грозят пугачами и рогатками. Монархия в опасности. Такое случается даже с самыми лучшими королевскими домами. Что-то нужно делать. Либо создать видимость деятельности. Так и происходит. Во дворец, расталкивая экипажи на дорогах, прибывает фея Сострадания. Вместе с сестрой Мудростью и братом Красотой, она стоит в старинной зале пред маленьким принцем. Фею Комедии на общий сбор не позвали, и без нее управились. Фея Комедии осталась дома — обновлять крючком гэги: кто знает, не пригодится ли в конце концов немая сцена. Троица визитеров — столь старых, что они ужене считают годы, и столь мудрых, что не ведают страха, — объявляет во всеуслышание о состоянии дел в государстве. Дрянная девчонка! Маленькая засранка сбежала из дворца и теперь пакостит, как может. Выход один — отрядить следом сына, чтобы он навел порядок. Маленького принца взращивают, собирают в дорогу и отправляют. На этот раз король и королева хотя бы не забывают помахать ему на прощанье и подарить элегантный дорожный будильник. Время с возрастом скукоживается и тает, и далекое королевство подбирается очень близко, его даже можно увидеть, если разучиться смотреть. Но мы продолжаем смотреть, и принцесса тоже.
Страна возвращается к работе, а король и королева на кухню — печь пирог к возвращению детей. Пирог, пожалуй, будет с черными во?ронами; дрозды мелковаты и потому их понадобится слишком много. Вероятно, пройдет немало времени, прежде чем мальчик вернется домой, но он не горюет, ибо в своей стране он лишь принц, тогда как в нашем мире он на голову выше всех. Здесь он король в каждом жесте и каждый его шаг — поступок.
Возможно, случится дуэль, и дуализм убьет соперников. Меньше чем за один солнечный денек принц из маленького мальчика превратился во взрослого мужчину.
Обычно так оно и бывает.
14
Джош и Мартин. Надо пошевеливаться. Что-то происходит, кто-то крадет у меня секунды. Не знаю, кто и что, а уж как — тем более выше моего понимания, но я чувствую, надо торопиться. И я начинаю.
Выбор не так уж прост. На ком из двух мужчин остановиться? Элементарный контраст «черное-белое» не работает. Хотя в данном случае и он важен, если рассуждать в абсолютных категориях. Взять хотя бы черного — в буквальном смысле слова — Мартина. Он черен по-разному — как подгоревший соевый творог, как теплый кофе; я имею в виду горькие звонкие арабские зерна, а не рыжеватые колумбийские. Он не похож на легкомысленную балладу Пегги Ли о черном кофе, простом и одинаковом, сколько его ни размешивай. Темно-коричневые лицо, руки и мускулистая грудь постепенно бледнеют до цвета растаявшего шоколада в жаркой витрине — по краям Мартин светлее и прозрачнее. Понятно, что речь идет об очень хорошем шоколаде, с содержанием какао минимум семьдесят процентов. Дорогом и особом. Оттенки черного у Мартина многообразны и изменчивы. Однако в разговоре нам следует придерживаться лондонского стиля: политкорректность требует аккуратности в словах.
Опять же белый: что это за цвет такой? Отражение всех цветов, поглощенная пустота. Белый — это все или ничего. Как бы возмутились те, кто объявил белый цветом совершенства и положил его в основу своих велеречивых пророчеств! Как Мартин не буквально черен, так и Джош не чисто бел. Но он и не розовато-белый, как кельты; и не серовато-белый, как бедняки, которыми нашпигованы бетонные башни; и не молочно-голубой, как пугливо хранимое от непогоды парниковое дитя. Кожа Джоша цвета темной слоновой кости — цвет этот достался ему от испанских евреев до-инквизиторского периода. Сефардский налет паленой, медной желтизны покрывает его плоть, проникает под кожу и светлеет на гладких мускулах. Зимой Джоша покрывает интересная бледность, летом он смуглый средиземноморский красавец.
Джош и Мартин знают, что их физическая красота — минное поле для политкорректных высказываний. К счастью, их взаимоотношения достаточно длительны, чтобы не требовать плясок на пуантах вокруг точных терминов и фраз. Они достаточно долго целовались, ласкались и трахались, а потому не нуждаются в деликатных оговорках. Мартин и Джош знают: они — разные и в то же время одинаковые. Генетическая этика играет крошечную роль в их партнерстве. Ибо у них любовь. Любовь, которая только обоняет, но слепа, как летучая мышь.
А иногда она вцепляется партнеру в волосы .
Прежде чем решить, кем стать, я должна выбрать, кого взять. Встряхнуть. Вывернуть наизнанку. «Просто женщина» здесь не справится. Я должна стать и «просто мужчиной» тоже. И «просто человеком». Словом, мечтой феминисток.
Превратиться в мужчину? Я оборачиваю взор внутрь — на яичники, матку, срединную полость, определяющие мой пол. Дышу через лунные изгибы кровотока. Моя кровь густа и богата минералами. От ее насыщенности у меня кружится голова. Нет, я не покину женщину. Это не по мне. Слишком привязана я к этой полости внутри себя, к пустому утробному пространству, залогу неопределенного будущего. Я бессердечна, но не бездушна. И, кроме того, мне страшно нравится быть девушкой.
Я взвешиваю все плюсы и минусы. С Мартином такое уже бывало, с Джошем нет. Следовательно, Мартину уже ведомо, что этого ему не надо, он попробовал — не получилось. Джошу ничего подобного не известно. Можно сказать, он дважды невежда. Неведомое не может причинить боль. По крайней мере, сильную. И — о да! — невежество равно блаженству. Кто я такая, чтобы лишать Джоша блаженства? И кто знает, возможно, девушка, с которой Мартин спал, ему не подходила. Ибо девушки столь же разнообразны, как и парни, разве нет? Вероятно, даже более разнообразны, если учесть огромный выбор маскировочных средств, доступных нам в каждом универмаге. Я мастерица от «Мастерс и Джонсон», максимальный фактор «Максфактора».
Я раздумываю обстоятельно и не спеша. Исчерпав возможности яви, ложусь с образами молодых людей в постель и грежу о них в расширяющейся тьме и сужающемся свете. Я чураюсь сияния звезд — их блеск может фальшиво разукрасить мой выбор, и позволяю цветам в вазе умереть. Сейчас моя башня — все равно что нашлепка льда на полюсе; я допускаю в дом не более четырех часов дневного света. Я экспериментирую, играю, перелицовываю себя, преображаюсь исключительно в темноте. И моему взору является идеальная «она». Теперь я знаю, как мне достать этих двоих. Я сыграю роль женской закуски к главному мужскому блюду. Я не стану перебивать вкус, но лишь подчеркну его. Выгодно. Для себя.
Я черна, но хороша собой, о дщери Иерусалимские!
Я черна и хороша всем, о матери Северного Лондона!
Я пришла забрать ваших сыновей.
Ну, может, только одного или парочку .
Теперь я — милая еврейская девушка из Северного Лондона. С первым апреля! Признаю, возможно, я сделала не очень оригинальный выбор, но что-то есть в этих маменькиных сыночках, некий запах вечности, исходящий от их воспитания. Я подумывала преобразиться в черную девушку для еврейского парня или в экзотическую еврейку для черного мужчины. Но потом припомнила бар-митцву Джоша, последний религиозный акт его юности, и мне пришло в голову, что, возможно, Джошу от бабушки перепало чуть больше, чем бледно-зеленые глаза на смуглом, заостренном и лишенном морщин лице. От нее ему перепало страдание, скрытое под тяжким бременем избранности. Конечно, Джош изрядно подкован в любви, политике и гендерном поведении, он оставил далеко позади примитивное понимание коллективного подсознательного и генетической вины. Джош — воплощение всеобъемлющего сознания, сочувственного понимания, простирающегося много дальше древнего чувства «избранности». Такое сознание — все равно, что концентрат живительной мудрости в стакане свежевыжатого яблочного сока, который он ежедневно выпивает.
Не то, чтобы мне не хочется трахнуть Мартина. Я бы даже предпочла мужчину, который хотя бы раз уже прошел через это, чем рисковать с гетеросексуальным девственником. Впрочем, возможно, я попробую обоих. Достойная получится кода. Но у меня нет вечности в запасе, а с Джошем будет проще. Надо закончить любовный триптих, и время не ждет.
Когда Джош посмотрит на меня, он увидит женскую версию самого себя. У меня светлые глаза, темная кожа, черные густые волосы в тугих завитках и длинные тонкие пальцы. Я — его сестра, его мать, все его бабушки, и дочь Фрейда на моей стороне. Я — сотня прародительниц против горстки братьев с другом Мартином во главе. Наши мягкие губы смягчат темный грех. Какой мужчина сможет долго противиться зеркальному отражению собственной красоты? Я — идентичная инверсия Джоша. Еврей Джош называет себя атеистом, но к кому он воззовет, когда войдет в меня? И завидев мальчишку, что мочится в закоулке, не захочет ли он, чтобы его член стал таким же?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

загрузка...