ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Не только. Еще и ради себя, ради того, что крылось в самой глубине ее существа. Ради страстной мечты о Даре, который возвышает художника над остальными смертными. Который делает его непохожим на других.
Теперь Сааведра знала, что у нее есть Дар. Сарио это доказал. Она встала и сделала четыре шага к столу. Преклонила колени, опустила голову.
– Прости меня, – взывала она к Матери. – Прости!
* * *
Он писал цепь, кропотливо выводил каждое звено. Во всем присутствовала оскурра, крошечные, четкие, точно подобранные таа'абские письмена. Звено за звеном, буква за буквой, слово за словом. Цепь пересекала выпуклости грудей, солнечное сплетение, доставала до талии. Над ладонью, что защищала и ласкала живот, появился Ключ – точная копия Чиевы Сарио.
И тут Сарио замер. Вскрикнул. Вырвался из транса Аль-Фансихирро, из чар столь мощных, что заставили позабыть обо всем на свете, кроме творения. Пальцы разжались, кисть упала на мраморную палитру. Он попятился, зашатался, прижал к глазам липкие, пахнущие краской ладони. Только громкое, прерывистое дыхание нарушало тишину ателиерро.
«Пресвятая Матерь, великий Акуюб…»
Он иссяк. Исчерпался. Всего себя перелил в то, чем могла быть она. Растратил талант Грихальвы, тза'аба – всего себя. Особенного. Не похожего на других.
Ничего не осталось…
Словно в подтверждение этой догадки затряслись руки, по телу пошли судороги, до хруста сжались челюсти. Его мутило, в глазах померк свет; почему-то он решил, что на полу будет легче. Опустился на колени, услышал, как звякнула его цепь. Взялся за Ключ, ощутил в ладони его форму, тяжесть, твердость.
Накатил страх. Неужели он принес себя в жертву?
Он поднялся на ноги, шатаясь, приблизился к картине, увидел нарисованный Ключ и цепь. Точно такие же, как у него. Разница лишь в том, что на его шее – настоящее золото, звенья созданы руками человека, а не лингвой оскуррой.
Полегчало. Он повернулся кругом, подошел, бормоча молитву двум божествам, к стене, прислонился. Столько сделано за такой короткий срок! Но работа еще не закончена.
Он сполз по стене, ободрав ладонь о штукатурку и услышав треск зацепившейся ткани. И почувствовал запахи крови, мочи, спермы и пота.
«Осталось одно…»
Он содрогнулся.
Пахло краской, растворителем, олифой, воском; еще были пряные ароматы растений и сладкий – горящих свечей. Неровное биение сердца под сведенной судорогой плотью. И затрудненное дыхание, как у больного чумой.
Дрожащие руки превратили вьющиеся волосы в спутанные космы. Спускаясь по исхудалому лицу, ладони оцарапались о жесткую щетину на подбородке. Он вновь нащупал Чиеву и стиснул, спрятал в ладонях, сцепил на ней пальцы.
"Подожди. Подожди”.
Еще можно отступить. Еще можно все исправить.
Подожди!
Нет. Слишком поздно.
Набухли слезы. Пролились. Дрожа, он поднес Чиеву до'Орро к губам, поцеловал, крепко прижал к груди. А потом вскочил на ноги, быстро подошел к верстаку, взял крошечную кисточку из своих и Сааведрииых волос, макнул в мочу, слюну, кровь и, наконец, в краску на мраморной плитке.
Наклонился к портрету, вонзил зубы в нижнюю губу. Он уже не раздумывал, он снова погрузился в глубокий транс, отдался чарам Аль-Фансихирро. На это ушло лишь мгновение, и еще одно – на то, чтобы вывести его имя на щеколде двери, которая вела в комнату Сааведры.
* * *
Женщине, стоявшей на коленях подле иконы, сначала показалось, что погасла свеча. В молельне вдруг сгустилась темнота. Сааведра вскинула голову и увидела в безжизненном сумраке тусклый огонек.
Сердце забилось как молот. Сааведра ахнула, прижала к сердцу ладони и ощутила неровное биение. Сильный удар, затем слабее, слабее… Снова мощные и слишком частые удары. А теперь – с опозданием…
Она попыталась вздохнуть. Не вышло.
«Я не могу дышать!»
– Матра… Матра Дольча… – вырвалось из груди вместе с остатками воздуха. Легкие работали. Но не наполнялись.
Сааведра пошатнулась. Хотела схватиться за стол, удалось – за скатерть. Икона сдвинулась, но не упала. Скатерть вырвалась из руки.
Сааведра запрокинула голову в безмолвном крике ужаса. И упала, одной рукой держась за живот, а другой сжимая дощечку, на которой знаменитый Артурро изобразил лики Матры эй Фильхо.
Рука прошла сквозь икону. Сквозь лак, краску, олифу, дерево. Падая, она даже не покачнула стол, не сдвинула скатерть.
Остро пахнуло маслом, воском, кровью, старой мочой. А еще – папоротником, фенхелем, цветами персика.
В тот же миг она ощутила тяжесть цепи на шее, прикосновение холодного металла к теплому, живому телу.
И тяжесть, и холод исчезли сразу. Исчезли и жизнь, и тепло. Остались только краски, смешанные на мраморной палитре и теперь засыхающие на деревянном щите.
Глава 32
Стоял летний зной. Алехандро трясся и выбивал зубами барабанную дробь.
– Ты… – Он осекся. Судорожно сглотнул. Перевел дух, собрался с силами и начал заново:
– Ты знаешь, о чем тут написано?
Грихальва кивнул.
– Она… Она… – Герцог снова умолк. Снова впился глазами в страницу, которую держал в дрожащей руке. И снова заговорил:
–..Пишет, что желает моей жене… моей настоящей жене иметь любящего, преданного ей супруга, а не калеку с разорванным надвое сердцем.
Грихальва кивнул.
– Ты знаешь об этом? Прочел? Грихальва промолчал.
– Но это не правда! Этого не может быть!
– Ваша светлость.
Он не возражал, не пытался утешить. Всего лишь вежливо поддерживал беседу.
Алехандро закричал от боли, отчаяния, бессилия. Разорвал письмо в клочья, швырнул на пол.
– Я верну ее! Верну! Слышишь? Верну! И снова в ответ блеклое:
– Ваша светлость.
– Разыщи ее. Иди к ней! Сейчас же! – У него задергались мышцы лица. – Ты – Грихальва, родственник, самый близкий друг… Найди ее. Я, Алехандро до'Веррада, милостью Пресвятой Матери с Сыном герцог Тайра-Вирте, приказываю!
Грихальва безмолвствовал.
Молчание победило. Алехандро вновь забыл, что он – герцог.
– Номмо Матра эй Фильхо, этого не может быть.
Может. Это случилось. Алехандро слишком хорошо ее знал.
– Сарио… Сарио, скажи, она хочет, чтобы я пришел к ней, упал в ноги… Да! Я должен убедить, что люблю ее, люблю безумно… – Он обвел взглядом рассеянные по полу клочки бумаги и проклял себя – уничтожил то, что, по словам иллюстратора, было написано ее собственной рукой. – Скажи, что это так! – взмолился он со слезами на глазах.
Грихальва лишь покачал головой.
– Фильхо до'канна! Иллюстратор, скажи хоть что-нибудь! Матра Дольча! Стоишь передо мной как истукан, бледный, хоть в гроб клади… Неужели не можешь ничем помочь? Объяснить? Посоветовать?
– В письме довольно ясно сказано, что найти ее не удастся. И вернуть. – Наконец-то в голосе Грихальвы появилось нечто похожее на участие. – Не стоит и пытаться, ваша светлость.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100