ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Шелл Скотт – 16

OCR
«Ричард Пратер. Распятая плоть»: Центрполиграф; Москва; 1998
ISBN 5-218-00672-6, 5-218-00650-5
Оригинал: Richard Prather, “Dance with the Dead”
Аннотация
Частный детектив Шелл Скотт занимается опасной работой и каждый день ходит по краю пропасти, ведь воротилы Голливуда, акулы бизнеса и просто мафиози готовы на все ради власти и денег.
Ричард С. Пратер
Танец с мертвецом
Посвящается тем, кто любит любовь и бывал в «Индийской смоковнице»
Глава 1
Мы ужинали в ресторане «Индийская смоковница». До этого никому из нас не приходилось ужинать на дереве. Точнее, в тот день мы еще не ужинали вообще. Но наш смуглый официант в белом тюрбане провел нас в полумраке к деревянным ступеням, ведущим в домик на ветвях дерева. Он нес серебряный поднос, на котором красовались жареный голубь, фаршированный яйцами дикой перепелки, бананами и манго, ликеры и шампанское.
Официант включил неяркий свет, поставил поднос на низкий столик рядом с узкой кушеткой, на которой во множестве лежали мягкие цветные подушки, и спросил:
— Шампанское открыть? — При этом он улыбался так, словно собирался выпить его сам.
— Конечно открыть! — воскликнул я.
Пока он извлекал бутылку из серебряного ведерка со льдом, я смотрел на Лоану, которая сидела слева, рядом со мной. Она и не могла сидеть далеко: на дереве было пространство всего восемь футов на четыре, но со всеми атрибутами комфорта плюс Лоана.
Великолепная полинезийка Лоана Калеоха. С вулканическими глазами и грудью, с губами горячими и красными, как преисподняя. С такими соблазнительными формами, что думалось: при их создании не обошлось без паяльной лампы. И со мной. По счастью, со мной. Меня зовут Шелл Скотт.
Мы находились в ресторанчике на дереве «Индийская смоковница» Дона Бичкамера в Международном центре торговли в Вайкики.
У меня слегка кружилась голова, и одной из причин этого была Лоана. Правда, перед тем как вскарабкаться на «Индийскую смоковницу», мы посидели в «Дэггер-баре» неподалеку. Мы пили «Пука-пука» и «Нуи-нуи» и пару «Клыков кобры». Затем мы перебрались в соседний бар «Бора-бора» и выпили «Зомби» и «Череп и кости», пока я готовил пупу — мягкие кусочки мясного филе, опуская их на бамбуковом вертеле в кипящее масло миниатюрной жаровни, стоявшей на нашем столе.
Поскольку основной составляющей этих коктейлей был ром, то и в нас его плескалось немало.
— Лоана, мой несравненный гавайский помидорчик, дадим еде слегка остыть, пока мы сделаем по глоточку шампанского?
Она улыбнулась, белые зубы сверкнули, а дьявольски красные губы чувственно приоткрылись.
— Почему бы и нет?
Длинные изогнутые ресницы прикрыли черные глаза.
— Иначе шампанское согреется.
— Это немыслимо. Холодный голубь — да. Но кто когда-нибудь слышал о теплом шампанском?
Затем послышалось приятное «п-о-пп» открываемой пробки и шипение вина, которое официант наливал в наши бокалы до самых краев. Он поставил бутылку к своей сестричке в ведерко со льдом и включил проигрыватель, который стоял справа от меня на деревянной тумбе.
Мгновенно заструилась мелодичная музыка, в ночи зазвенели струны, зашуршали волны по песку, раздались звонкие голоса, распевавшие полинезийские песни, которые были старыми уже в те времена, когда Гавайи были молоды. Я улыбнулся Лоане:
— Вот мы сидим здесь, высоко над всем миром...
— Действительно высоко.
— Дорогая, давай останемся жить здесь. Вдали от сводящего с ума сумасшествия.
— Вдали? — Она мягко засмеялась. — А тысячи людей, которые ходят там, внизу?
— Достаточно далеко. Они не могут нас видеть. И действительно они не могли. Они были под нами — сотни граждан, мужей и любовников, жен и любовниц, детей и туристов, бродивших от одной лавки к другой по рыночной площади, но они не могли видеть или слышать нас. А мы могли их видеть, если бы захотели, достаточно было раздвинуть тростниковые панели, из которых были сделаны стены домика. Но мы не хотели.
Официант негромко кашлянул, а когда я взглянул на него, приоткрыл дверцу тумбы, на которой стоял проигрыватель.
— Телефон, сэр, — сказал он.
— Телефон?
— Да, сэр. Если вам что-нибудь понадобится, позвоните, и я позабочусь об этом. Мне это понравилось.
— Ты имеешь в виду, что, если нам захочется еще шампанского, я могу просто поднять трубку телефона?
— Да, сэр. Когда я ухожу, я тщательно проверяю, заперты ли обе калитки. Возвращаюсь назад я только по звонку.
Он крутанул на пальце кольцо с ключами и двусмысленно улыбнулся:
— В сущности, сэр, если вы мне не позвоните, вы не сможете выйти отсюда. Я взглянул на Лоану:
— Ты в западне, ведь телефонный шнур я могу оборвать.
— Оборви... — сказала она.
— Мы совьем свое гнездышко на дереве. Я буду Тарзан из Оаху, целыми днями скачущий с ветки на ветку с диким воплем, собирающий плоды и воюющий с обезьянами.
— Отлично. А я буду лечить твои раны, буду твоей... Как ее звали?
— Джейн. Я — Тарзан, а ты — Джейн. — Я ударил себя в грудь и издал легкий вопль. — Я буду драться с обезьянами, но не на дереве и не сегодня. Сегодня мы пьем шампанское.
Так мы и поступили. Мы осушили бокалы, и я сразу же вновь наполнил. Я уже в шутливом тоне успел рассказать ей о том, что я — частный детектив и зарабатываю себе на жизнь тем, что дерусь с обезьянами.
В определенном смысле это было правдой: мне приходилось сталкиваться с такими представителями рода человеческого, которые по лестнице эволюции ушли недалеко, задержались на нижних ступенях. Люди, напоминающие обезьян, такие, как Слобберс О'Брайен, Дэнни Экс, Эд Грей и Бифф Бофф.
Словом, подонки один к одному. А некоторые из них совсем недавно пытались меня убить, да и теперь не отказались от этой мысли. Живу я в Голливуде, а моя контора «Шелдон Скотт. Расследования» находится в Лос-Анджелесе. Так что здесь, в Гонолулу, я вдали от своих охотничьих угодий — Южной Калифорнии, но обезьяны с пистолетами и здесь пытаются меня достать. Поэтому-то и короткоствольный «кольт-спешиэл» 38-го калибра, покоящийся в наплечной кобуре под габардиновым пиджаком, имел в своем барабане не только три патрона, но и две недавно отстрелянные гильзы.
В меня стреляли, нападали с разных сторон, били дубинками и кулаками, пытаясь искалечить, но все это, думал я, было в дни минувшие, а этот день в Гонолулу еще не прошел. Завтра, наверное, все начнется снова, но, если повезет, не сегодня.
Сегодня — тихая музыка, мягкие подушки, вкусная еда, шампанское и Лоана Калеоха.
Одной из причин моего прибытия на Гавайи была необходимость проверить кое-какие предположения, касающиеся Лоаны. Но эти предположения, а точнее, подозрения просуществовали только до тех пор, пока я ее не увидел и не поговорил с ней. Сейчас я был уверен в том, что она не может быть той особой, которую я пытался разыскать. Такая потрясающая девушка не может быть замешана в нечистоплотные дела, связанные с похищением, убийством, насилием и шантажом.
Я постарался думать о другом, например о том, что должен же человек иногда есть.
— Где это ты витал в мечтаниях? — сказала Лоана, протягивая мне свой пустой бокал. — Глаза у тебя были отсутствующие и тусклые.
— Эта тусклость от коктейлей, но я действительно в мыслях был далеко. — Я пододвинулся ближе к ней. И она придвинулась на дюйм-другой. Ее присутствие, подумал я, можно ощущать с закрытыми глазами. Как будто паяльная лампа, с помощью которой ее выплавляли, весь свой жар оставила в ней. Он прямо-таки сочился из загорелого тела, сверкая в ее глазах, горел на губах.
Лоана была танцовщицей, таитянской танцовщицей, и сама была как таитянский танец — чувственный, волнующий, учащающий пульс, свирепый и прекрасный. Она была высокого роста, с черными волосами, спадающими свободной волной на коричневое плечо, с черными глазами в густых ресницах, с черными, приподнимающимися к вискам бровями. Голос ее был как шелест черного кружева.
Должно быть, мы были контрастной парой.
Она была смуглой, тлеющей огнем, прекрасной, с волосами черными, как первородный грех. Моя же прическа — это короткий «ежик», а волосы светлые и выгоревшие на солнце до белизны. Брови у меня белые, с опущенными концами. Нос сломан (но, как я говорю, слегка). Загар почти такой же темный, как у Лоаны. Ее высокий рост как раз подходил к моим шести футам двум дюймам при весе в двести два фунта. На мне был бежевый габардиновый костюм, а на Лоане темно-голубое в белых цветах холомуу. На шее Лоаны, спускаясь на грудь, висело ожерелье из орхидей, которое преподносили в баре. Я выглядел женственным и мягким не более, чем Гибралтарская скала после бомбежки, но Лоана была самой женственной из женщин, полинезийская Ева в холомуу.
Холомуу не следует путать с муумуу, ни в коем случае. Муумуу было завезено на эти счастливые острова каким-нибудь миссионером, считавшим, что нудизм, обнаженная и полуобнаженная плоть — не для людей, а только для птиц. Плохих птиц. Тех, которые летали вокруг миссионеров, роняя на них кое-что.
Но из него постепенно выросло холомуу — разновидность облегающего фигуру платья, фасон которого, наверное, заставлял отцов миссионеров вертеться в гробу. Глядя на Лоану в ее холомуу, которое, казалось, служило только для того, чтобы подчеркнуть ее высокую грудь, упругий и плоский живот, соблазнительный изгиб талии и бедра, я почти простил этого несчастного миссионера. Почти.
Однако к тому времени, когда мы прикончили бутылку шампанского, я простил его окончательно. Мы с Лоаной жадно ели и пили, прижимаясь друг к другу, говорили, хохотали и толкались так, что наш домик качался на ветвях. Один раз я встал, чтобы перевернуть пластинку, и обнаружил, что дерево качается. Впрочем, может быть, это я качался.
Все же мне удалось возвратиться к кушетке, и я сказал Лоане:
— По мне, так нет лучше доброго старого времени, когда жили на деревьях.
Разговор наш несколько потерял свою логическую нить, но ни она, ни я ничего не имели против этого. Внезапно мы посмотрели на сервированный стол, затем Лоана наклонилась к блюду, развернула фольгу, в которую были завернуты голуби, и длинным пальцем коснулась одного. Потом посмотрела на меня.
— Голубь остывает, — сказала она весело.
— Ну разве это не великолепно?
— Великолепно. Хочешь кусочек?
— Да. Укуси меня.
Она укусила. Кровь в моих жилах шипела, как будто в ней карбид растворили. Пузырьки шампанского лопались в моих артериях, серебряные взрывы в моей крови, как распускающиеся бутоны цветов.
А потом Лоана встала и на очень ограниченном пространстве этой маленькой комнаты исполнила для меня таитянский танец. Когда она вновь села рядом, мы сделали по последнему глотку шампанского.
Она и раньше говорила: «Оно щекочет в носу», но теперь она сказала:
— У меня нос чешется.
— Это значит, что ты поцелуешь дурака! — воскликнул я.
— Так поцелуй меня, дурачок. Я поцеловал ее. Я не дурак.
— Мы оба дураки. У меня тоже чешется нос. И мы опять поцеловались. Потом я сказал:
— Лоана, а ты хотела бы примерить юбочку для хулы?
— Не будь глупым, йеты! Где мы возьмем такую юбочку?
— Это кто глупый? — Я оглянулся в поисках своего пакета. Дело в том, что перед встречей с Лоаной я походил по магазинам и купил пару юбочек для хулы по просьбе одного своего приятеля. Вот этот-то пакет и лежал в углу комнаты. — Пожалуйста! — воскликнул я, схватил пакет и сорвал с него оберточную бумагу.
Лоана с улыбкой сказала:
— Такие юбочки носят только женщины.
— Дорогая моя, так было в старину, когда королем был Камехамеха. Но сейчас новые времена, время Шелла Скотта, и сейчас все носят такие юбочки.
Про себя я подумал, что это все разговоры, а до дела не дойдет, во всяком случае, не здесь, в центре Вайкики, в присутствии сотен людей...
Я протянул Лоане одну юбочку, оставив другую для себя.
— Так ты заранее купил их, Шелл, — сказала она. — Ты все заранее спланировал!
— Нет, честно нет! Просто они у меня были. — Я сглотнул. — То есть я хочу сказать, что я... Это судьба! Это знамение!
— Ты хочешь сказать, — засмеялась она, — что, если мы их не наденем, с нами случится несчастье?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

загрузка...