Поистине, с кем поведешься… Я пообщалась с Маргаритой все каких-нибудь сорок минут и уже одной ногой в клинике. Каково же Лешке, каково Ларисе? И все-таки где-то в самой глубине души, в дальнем уголке того самого подсознания, о котором говорила Лариса и которому бояться доверять нормальные приземленные люди, я твердо знала – в том, что говорит эта странная женщина, есть смысл, в этом есть правда. Отчего-то я ни секунды не сомневалась, что она действительно успевает оказаться на месте трагедии еще до того, как эта трагедия свершилась.
– А чья же это смерть? – спросила я.
– Это смерть женщины… нескольких женщин. Двух, или трех. Не думайте, что я могу угадать все до деталей. Я вижу лишь в целом.
– Так двух или трех? Вы можете уточнить? – я и сама не заметила, как стала совершенно серьезно обсуждать материи, в которые не верила ни секунды. Я не верила. А мое подсознание отчего-то диктовало обратное. Может быть, необычность обстановки, явные странности моей собеседницы так подействовали, но я разрешила интуиции диктовать тон беседы.
– Знаете, скорее все-таки трех. Две – уже мертвы. Третья, возможно, будет мертвой в самое ближайшее время. Несколько дней. Вопрос нескольких дней.
– Вы можете сказать точно, где это будет?
– Нет, – грустно сказала Маргариты, – не могу. Это по-другому происходит. Я хожу по городу, просто гуляю. И я чувствую, я иду на зов. Я не могу сказать точно, где меня настигнет видение, ощущение близкой смерти. Обычно я чувствую ее за километр или чуть меньше, чуть больше. И иду, порой сбиваюсь, возвращаюсь обратно. Все равно, что идти на запах, случайное дуновение ветра может сбить с пути. Мои способности включаются и тогда, когда речь идет о близких людях. Но я все равно не могу сказать, где именно это произойдет, если это не рядом.
– Это не рядом?
– В данном случае нет. Но… Извините, я очень устала. Не могли бы вы сейчас уйти?
Она так и не договорила. Лицо ее в секунду сделалось синим от усталости, глаза впали, кожа на скулах натянулось до пергаментной тонкости. Видимо, и правда жуткий дар не давался ей даром. Такой вот каламбур. Оставив ее один на один с призраками, я тихо закрыла за собой дверь и вышла на улицу, вдохнула полной грудью загазованный столичный воздух и с облегчением прислонилась к двери подъезда. В опрятной и стильной квартире Маргариты пахло ладаном, сыростью, мокрыми вениками, не знаю почему, но мне показалось, что именно так должно пахнуть в кладбищенских часовнях.
* * *
Бабье лето, тепло вздохнув на прощанье, уступило место слякотной осени. Пока еще не было промозглого холода, но воздух уже был мертвым. Не пахло травой и цветами. Земля, умытая холодными потоками воды, была стерильной, равнодушной ко всему живому. Даже в парке, по которому я брела, толкая ногой камушек, нос не уловил привычных ароматов природы. Жухлая московская листва пахла отчего то бумагой, а не зеленью. Жить в этом городе с каждым годом было все труднее. Днем с огнем здесь не сыскать человека со здоровым цветом лица, а когда вытираешь пыль, тряпка покрывается синими, с радужным отливом, пятнами. И это я живу в еще не самом плохом с экологической точки зрения районе.
Камушек, которому я никак не давала покоя, подскочил на неровной дорожке и укатился далеко в кусты. Словно сбитая с важной мысли, я застыла посреди тропинки, рассеянно озираясь по сторонам. Бабулька, выгуливавшая голосистую болонку, не преминула тут же наткнуться на меня и отругать. Стоят тут, мол, всякие. Болонка из солидарности тоже пару раз тявкнула в мой адрес. Я снисходительно пожала плечами и полезла в кусты. Именно с камешком была связана, не успевшая оформиться, мысль.
При обнаружении трупов и в том, и в другом случае свидетели отметили круглый белый булыжник, лежащий в непосредственной близости от того места, где был найден труп. Потом оба камня, так же загадочно, как появились, бесследно исчезли. Ничего похожего рядом найти не удалось. Извозившись в грязи, я нашла таки неприметный рыжий камушек, довольно увесистый кстати, и зачем-то положила его в сумку. Любопытно. Вопрос о том, как попали камни к мусорным бакам, конечно, интересен. Но не менее интересн вопрос о том, каким образом и куда они пропали? Кто их незаметно, под шумок, убрал? Едва ли тот же самый человек, который оставлял метки. Зачем было оставлять приметные детали, зная, что потом с риском для собственной безопасности придется их ликвидировать?
* * *
Господи, чем забита моя голова? – думала я, подходя к новому высотному зданию. В этом доме, если верить Гришкиному досье, проживал последние полгода Роман Лопухов. У подъезда сидела сдобная как булочка молодая мамаша. Почему это считается, что все полные люди отличаются добродушием? Молодка, злобно зыркающая по сторонам и ежесекундно награждающая отпрыска смачными определениями, самым мягким из которых было «дебил», опровергала эту теорию. Доброй ее постеснялся бы назвать и самый невзыскательный человек. Она была дородна, круглолица, бела и румяна как свежая сдоба. Черты ее лица были классически правильными, но при этом отталкивающе некрасивы.
– Урод, положи это говно обратно! – заорала она, широко открыв рот.
Маленький мальчик лет двух, весь какой-то прозрачный, трогательный, аккуратно положил на землю подобранную веточку затейливой формы. Он грустно, с недетским терпением во взоре посмотрел на родительницу, и тихонько вздохнув, поковылял на кривых неуверенных ножках прочь от газона. Дошел до бордюра и еще раз вздохнув, сел на него. И тут же на него обрушился очередной ушат брани – за испачканный комбинезон, за своеволие, за все те грехи, которых он пока не успел совершить. Нестерпимо захотелось подойти к этой бегемотихе и дать ей в морду, назвать лицом эту искаженную злобой маску у меня язык бы не повернулся. Но парню я этим бы не помогла, скорее лишь усугубила его и без того непростую ситуацию.
– Ну че ты вылупилась? – рявкнула бабища, – вали, куда шла.
Я вздрогнула и убралась от греха подальше.
Несмотря на то, что дом сдался в эксплуатацию едва ли больше года назад, подъезд уже успели украсить лаконичные критические высказывания. От стены на площадке первого этажа шел устойчивый запах мочи, а в лифте кто-то выбил лампочку, и я не без опасения шагнула в неприветливую темноту.
Господин Лопухов был дома, в чем я собственно заранее убедилась по телефону. Доходяга, выглядящий лет на десять старше своих тридцати с хвостиков, он пахнул на меня парами валокордина и любезно пригласил на кухню.
– Сонечка будет гулять еще около получаса. Боюсь, что у нас есть только это время.
– Что так? – удивилась я.
– Так, – скромно ушел от комментария Роман, – может быть, вы ее видели, она обычно сидит у подъезда на лавочке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69
– А чья же это смерть? – спросила я.
– Это смерть женщины… нескольких женщин. Двух, или трех. Не думайте, что я могу угадать все до деталей. Я вижу лишь в целом.
– Так двух или трех? Вы можете уточнить? – я и сама не заметила, как стала совершенно серьезно обсуждать материи, в которые не верила ни секунды. Я не верила. А мое подсознание отчего-то диктовало обратное. Может быть, необычность обстановки, явные странности моей собеседницы так подействовали, но я разрешила интуиции диктовать тон беседы.
– Знаете, скорее все-таки трех. Две – уже мертвы. Третья, возможно, будет мертвой в самое ближайшее время. Несколько дней. Вопрос нескольких дней.
– Вы можете сказать точно, где это будет?
– Нет, – грустно сказала Маргариты, – не могу. Это по-другому происходит. Я хожу по городу, просто гуляю. И я чувствую, я иду на зов. Я не могу сказать точно, где меня настигнет видение, ощущение близкой смерти. Обычно я чувствую ее за километр или чуть меньше, чуть больше. И иду, порой сбиваюсь, возвращаюсь обратно. Все равно, что идти на запах, случайное дуновение ветра может сбить с пути. Мои способности включаются и тогда, когда речь идет о близких людях. Но я все равно не могу сказать, где именно это произойдет, если это не рядом.
– Это не рядом?
– В данном случае нет. Но… Извините, я очень устала. Не могли бы вы сейчас уйти?
Она так и не договорила. Лицо ее в секунду сделалось синим от усталости, глаза впали, кожа на скулах натянулось до пергаментной тонкости. Видимо, и правда жуткий дар не давался ей даром. Такой вот каламбур. Оставив ее один на один с призраками, я тихо закрыла за собой дверь и вышла на улицу, вдохнула полной грудью загазованный столичный воздух и с облегчением прислонилась к двери подъезда. В опрятной и стильной квартире Маргариты пахло ладаном, сыростью, мокрыми вениками, не знаю почему, но мне показалось, что именно так должно пахнуть в кладбищенских часовнях.
* * *
Бабье лето, тепло вздохнув на прощанье, уступило место слякотной осени. Пока еще не было промозглого холода, но воздух уже был мертвым. Не пахло травой и цветами. Земля, умытая холодными потоками воды, была стерильной, равнодушной ко всему живому. Даже в парке, по которому я брела, толкая ногой камушек, нос не уловил привычных ароматов природы. Жухлая московская листва пахла отчего то бумагой, а не зеленью. Жить в этом городе с каждым годом было все труднее. Днем с огнем здесь не сыскать человека со здоровым цветом лица, а когда вытираешь пыль, тряпка покрывается синими, с радужным отливом, пятнами. И это я живу в еще не самом плохом с экологической точки зрения районе.
Камушек, которому я никак не давала покоя, подскочил на неровной дорожке и укатился далеко в кусты. Словно сбитая с важной мысли, я застыла посреди тропинки, рассеянно озираясь по сторонам. Бабулька, выгуливавшая голосистую болонку, не преминула тут же наткнуться на меня и отругать. Стоят тут, мол, всякие. Болонка из солидарности тоже пару раз тявкнула в мой адрес. Я снисходительно пожала плечами и полезла в кусты. Именно с камешком была связана, не успевшая оформиться, мысль.
При обнаружении трупов и в том, и в другом случае свидетели отметили круглый белый булыжник, лежащий в непосредственной близости от того места, где был найден труп. Потом оба камня, так же загадочно, как появились, бесследно исчезли. Ничего похожего рядом найти не удалось. Извозившись в грязи, я нашла таки неприметный рыжий камушек, довольно увесистый кстати, и зачем-то положила его в сумку. Любопытно. Вопрос о том, как попали камни к мусорным бакам, конечно, интересен. Но не менее интересн вопрос о том, каким образом и куда они пропали? Кто их незаметно, под шумок, убрал? Едва ли тот же самый человек, который оставлял метки. Зачем было оставлять приметные детали, зная, что потом с риском для собственной безопасности придется их ликвидировать?
* * *
Господи, чем забита моя голова? – думала я, подходя к новому высотному зданию. В этом доме, если верить Гришкиному досье, проживал последние полгода Роман Лопухов. У подъезда сидела сдобная как булочка молодая мамаша. Почему это считается, что все полные люди отличаются добродушием? Молодка, злобно зыркающая по сторонам и ежесекундно награждающая отпрыска смачными определениями, самым мягким из которых было «дебил», опровергала эту теорию. Доброй ее постеснялся бы назвать и самый невзыскательный человек. Она была дородна, круглолица, бела и румяна как свежая сдоба. Черты ее лица были классически правильными, но при этом отталкивающе некрасивы.
– Урод, положи это говно обратно! – заорала она, широко открыв рот.
Маленький мальчик лет двух, весь какой-то прозрачный, трогательный, аккуратно положил на землю подобранную веточку затейливой формы. Он грустно, с недетским терпением во взоре посмотрел на родительницу, и тихонько вздохнув, поковылял на кривых неуверенных ножках прочь от газона. Дошел до бордюра и еще раз вздохнув, сел на него. И тут же на него обрушился очередной ушат брани – за испачканный комбинезон, за своеволие, за все те грехи, которых он пока не успел совершить. Нестерпимо захотелось подойти к этой бегемотихе и дать ей в морду, назвать лицом эту искаженную злобой маску у меня язык бы не повернулся. Но парню я этим бы не помогла, скорее лишь усугубила его и без того непростую ситуацию.
– Ну че ты вылупилась? – рявкнула бабища, – вали, куда шла.
Я вздрогнула и убралась от греха подальше.
Несмотря на то, что дом сдался в эксплуатацию едва ли больше года назад, подъезд уже успели украсить лаконичные критические высказывания. От стены на площадке первого этажа шел устойчивый запах мочи, а в лифте кто-то выбил лампочку, и я не без опасения шагнула в неприветливую темноту.
Господин Лопухов был дома, в чем я собственно заранее убедилась по телефону. Доходяга, выглядящий лет на десять старше своих тридцати с хвостиков, он пахнул на меня парами валокордина и любезно пригласил на кухню.
– Сонечка будет гулять еще около получаса. Боюсь, что у нас есть только это время.
– Что так? – удивилась я.
– Так, – скромно ушел от комментария Роман, – может быть, вы ее видели, она обычно сидит у подъезда на лавочке.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69