ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

удар – и Морж валится в пыль. Свисток и Мячик приходят Моржу на подмогу…
Начинается куча-мала, но вот откуда ни возьмись появляется Рука-на-расправу-легка, один из старейшин, тот, кому вменено в обязанность наказывать непослуш­ных ребят.
С ним еще двое, Испепеляющий Взглядом и Насуп­ленный Лоб.
Рука-на-расправу-легка потирает свой кулачище, разминается перед работой.
– Что здесь творится? – гремит Испепеляющий Взглядом.
– Ничего… ничего, – бормочет Морж, торопясь встать. – Я поскользнулся…
Рука-на-расправу-легка несколько разочарован: кре­пенького, плотного Моржа лупить одно удовольствие. Не то что Мячика, в котором одни кости.
Испепеляющий Взглядом пронзительно смотрит на всю компанию и делает своим спутникам знак удалить­ся. Эти сопляки вечно хитрят, но рано или поздно он их застигнет с поличным…
Едва избежав опасности, все на время забывают оби­ды и раздоры.
Морж, Свисток и Мячик, ворча, вырываются вперед, а тем временем с другой стороны подходит Блошка, маленькая-маленькая ледниковая девочка, худенькая как щепка. Ей всегда холодно, она и сейчас дрожит, хо­тя солнце уже растопило иней.
Она покупает у Березки три сладких корешка и с улыбкой протягивает мне. Друзья, видя, как Блошка мне улыбается, ухмыляются тоже, весьма ехидно.
И правда, среди пашей компании прошел слушок, будто у меня с Блошкой любовь.
Глупые россказни.
Не то чтобы Блошка мне совсем не нравилась, пой­мите правильно. Она милая, ласковая, заботливая… но я… да, вот: мое сердце занято!
Хочу открыть вам один секрет.
Вы спросите, зачем я повернул в эту сторону и по­вел товарищей в школу более длинным путем.
Затем, чтобы пройти мимо хижины той девочки, ко­торую я люблю.
Ее настоящее имя – Фрчпллттинплпнн (Цветок-что-расцветает-в-ночь-полнолуния), но, поскольку вам этого ни за что не выговорить, предлагаю звать ее просто Неандертальской девочкой.
Или Неандерталочкой.
Но… минуточку… Не могу поверить!
Гляньте-ка, кто это приближается с другой стороны!
Самый противный, самый мерзкий, самый наглый из ледниковых мальчишек…
Видите, видите, как он подбирается к хижине пре­красной Неандерталочки?
Я непременно должен успеть раньше него.
Сворачиваю направо, спускаюсь между двумя ряда­ми хижин, притулившихся одна к другой, по, придя на место, оказываюсь липом к лицу с соперником.
Его зовут Фррлффф, что можно перевести как «жел­торотый юнец». Но я в моей истории дал бы ему дру­гое имя, чтобы вы поняли, каков он из себя: я назову его Щеголек, потому что он из кожи вон лезет, лишь бы одеться помоднее.
И теперь, спускаясь к хижине Неандерталочки, он завернут в драгоценные шкуры и распространяет во­круг себя запах ароматных смол…
За ним даже плетется какой-то бедный родич, несет кусочки кожи для упражнений!
Бегу стремглав, потому что полог у входа в хижину моей красавицы приподнимается; бросаюсь наперерез Щегольку, ловко ставлю ему подножку, и он шлепается прямо в грязь.
А вот и Неандерталочка выходит из хижины, и я, остолбенев, не свожу с нес глаз.
Неандерталочка – самая пригожая ледниковая де­вочка; никто в наших краях не видывал краше.
Неандерталочка – цветок, раскрывшийся на вечной мерзлоте.
Неандерталочка – свет наших холмов. Неандерталочка – моя мечта… В самом деле, я влюблен не на шутку! С другой стороны, когда я ее опишу, вам, без сомне­ния, станет понятна моя неодолимая страсть.
У Неандерталочки чудесная фигурка: низенькая, как раз как надо, коренастая, массивная.
У нас это очень ценится: чем женщина ниже ростом, тем легче ей таскать тяжести. Не говоря уже о том, что для такой жены не нужно строить высокую хижину, а это большая экономия.
Рост идеальной ледниковой женщины должен быть примерно равен ширине бедер. А если у нее к тому же кривые ноги, чего еще остается желать!
Ведь кривоногая никогда не споткнется, идет себе и идет без устали, день за днем, несет на спине страшен­ную тяжесть…
Неандерталочка как раз такая.
Еще она волосатая, как тетушка Бурундучиха, и у нее прелестный носишко, по величине такой же, как у дедушки Пузана…
Беда в том, что многие добиваются ее расположения. Слишком многие!
Но среди всех моих соперников самый ненавист­ный Щеголек.
Вот он, молокосос, вылезает из лужи: с шуб капает, рожа перемазана в грязи.
Ваш покорный слуга бросается его чистить, но чем больше он старается, тем гуще залепляет вонючая жижа щеки, лоб и волосы Щеголька. Смотреть противно: в самом деле, Неандерталочка брезгливо отворачивается.
Один – ноль, приятель!
Предлагаю понести узелок моей красавицы, и она, с улыбкой, которая растопила бы и ледяное сердце, со­глашается.
До школы уже недалеко.
Мы выходим из стойбища, узкой тропинкой подни­маемся в горы.
По пути к нам присоединяются Медвежонок и Улитка, издалека машут руками Сорока, Попрыгунья и Буйволенок.
В ШКОЛЕ ДЕДУШКИ ПУЗАНА

Школа совсем недалеко от стойбища.
Надо подняться по тропинке на скалы, между кото­рыми протекает наша река, – и вот вы у входа в пещеру.
Там дожидается дедушка Пузан. Он заставляет нас обтереть шкурки росомахи, которые привязаны у нас к ногам вместо обуви, а потом, уже в пещере, надевает хорошую шубу из мускусного быка и превращается из дедушки Пузана в учителя.
Начинается перекличка. Старик вглядывается в знаки, вырезанные на дубинке для записей, потом заводит гул­ким басом (подходящий голос для такой аудитории!):
– Березка!
– Здесь.
– Уголек!
– Здесь.
– Сорока!
– Здесь.
– Свисток!
Раздается пронзительный свист.
– Ах вот оно что! Шутить вздумал? Ступай-ка в угол, негодник!
Свистку в угол совсем не хочется, он бросается нау­тек. Но с проворством, неожиданным для такой туши, старый учитель загораживает ему дорогу и хватает за шкирку.
Мячик, большой приятель Свистка, приходит на по­мощь:
– Он не виноват! Дедушка Пузан, припомни-ка, что ты сказал?
– Свисток…
– Вот именно. Он и свистнул. Логично?
– Логично, логично… – бурчит учитель, хватая Мя­чика свободной рукой. – Раз ты такой любитель порас­суждать, составишь дружку компанию.
И ставит обоих в угол.
Хотя у нас в угол не ставят, а подвешивают!
Высоко-высоко прямо из скалы торчат жерди. Де­душка Пузан берет злополучных нарушителей за кожа­ные пояски и нанизывает их на палки.
Время от времени мы оборачиваемся, смотрим на них и хихикаем, поскольку подвешенные раскачивают­ся на ветерке и корчат уморительные рожи.
Дедушка Пузан заканчивает перекличку: сразу вид­но, какой он сердитый.
– Плохое начало! – гремит он. – Школа – дело серьезное. А лучше моей школы вы нигде не найдете.
– Еще бы, – срывается у меня с языка, – других-то нет.
Толстяк звереет: мечется туда-сюда, рычит что-то невнятное, оглядывает детишек, которые сидят на шку­рах в первом ряду.
– Запомните раз и навсегда, я – учитель, и вы долж­ны меня уважать! – вопит он. – Кто, как не я, раздаст вам в конце последней четверти Годовые Копья?
По пещере тут же проносится шепоток, ибо если мы что-то и принимаем близко к сердцу, так это преслову­тые Копья. Дело в том, что их длина определяет не только успехи в школе, но и нашу будущую роль в стойбище. Получив длинное Годовое Копье, мальчики станут великими охотниками, девочки – собирательни­цами, важными и полезными для общины. И наоборот, короткое Годовое Копье показывает, что из тебя ничего путного не выйдет.
Теперь в пещере установилась мертвая тишина, и де­душка Пузан спокойно продолжает читать нотацию.
И не забывайте об этой штуке, – торжественно возглашает он, указывая на дубинку для записей. – Здесь я буду ставить вам отметки. Учитесь прилежно, иначе я попробую ее на ваших затылках. Этот класс­ный журнал в случае чего может послужить и палкой!
– Дедушка, – спрашивает Березка, – а чем мы бу­дем заниматься в этом году?
– Гм-м-м… да, программа. Ну, поглядим: для маль­чиков, естественно, основной предмет – охота. В этом году мы проходим охоту на мелкую дичь. На следую­щий год поищем дичь покрупнее…
– Зубра? – радуется Буйволенок.
– Может быть, – отвечает дедушка Пузан. – Хотя я уже придумал нечто более занимательное.
– Дедушка, а девочки тоже будут ходить на охо­ту? – спрашивает Блошка.
– Еще бы, маленькая. Охота, конечно, мужское дело, но женщины должны знать, как добить зверя, освеже­вать его, прокоптить шкуру…
– Учитель, это правда, что с тобой на охоту ходить опасно? – не унимается Буйволенок.
– Кто тебе сказал? Все говорят…
– Да нет же, нет: я всегда о вас позабочусь.
– А Весенние Игры? – осведомляется Молния. – У Северных Буйволов такая команда…
– Дедушка, кто будет участвовать?
– Когда начнутся Игры?
Ну, ну, поспокойнее. Не все сразу. Во-первых, Ве­сенние Игры начнутся весной…
– Вот так открытие, – бурчу я.
Но у дедушки Пузана острый слух. Он глядит на меня искоса и мерзко хихикает:
– Давай, давай, зубоскаль: увидишь, сколько состя­заний придется на твою долю, Неандертальчик!
Я бы хотел участвовать в Прыжках через Бурный Поток! – звонко выкрикивает Кротик.
– Ты и потока-то не увидишь! – смеется Морж. Щеголь и Вонючка, противная девчонка, покатыва­ются со смеху, а Кротик заливается слезами.
За него заступается Молния.
– Вот выйдем отсюда, я вам покажу! – грозится он.
– У-у-ух! Сейчас в штаны наложу со страху, – паяс­ничает Морж.
Безобразно ведет себя этот Морж. Кто его знает, почему он такой злющий. Может, по­тому, что не такой красивый, как мы все. У нас в де­сять лет уже растут борода и усы, а у него лицо безво­лосое, гладкое как яичко. За это мы его, конечно, изво­дим, но он и сам напрашивается: вечно задирается, ле­зет на рожон и распускает руки.
Только Умник и Березка его защищают.
Умничек утверждает, будто в его лице есть признаки нового и будущее за такими, как он; Березка же счита­ет, что все дети красивые, даже те, у кого не растет бо­рода…
Тем временем дедушка Пузан поднял дубинку для записей, и в пещере воцарилась тишина. Урок продол­жается.
– В этом году, кроме практических занятий по охоте и рыболовству, мы будем присутствовать при настоя­щей облаве, которую устроят взрослые охотники…
– Дедушка Пузан, а правда, что дяденька Бобер – самый лучший охотник? – перебивает его Медвежонок.
– Ну, не будем обобщать. Лучше бы мне промолчать из скромности, но в молодости я одолел… гм… тигра…
Мы, конечно, это прекрасно знаем, потому что дол­гими зимними вечерами, когда все рассаживаются во­круг огня, он раз сто описывал тот случай во всех по­дробностях. И все же, чтобы не огорчать старика, дела­ем вид, будто слышим об этом впервые:
– Ого!
– В самом деле?
– В самом деле, – кивает дедушка Пузан. – И пред­ставьте себе: безо всякой подмоги…
– Какой удалец!
– Куда там дяденьке Бобру! – восхищается Лучин­ка, чтобы сделать старику приятное.
Дедушка Пузан счастлив. Он поглаживает брюхо, выпирающее из-под шкур, и продолжает рассказ. Я за­мечаю, как, не переставая нас поучать, он достает кусок вяленого мяса, берцовую кость бизона, и обгладывает ее дочиста.
Он слишком стар, чтобы ходить на охоту с другими, поэтому и взял на себя попечение о подрастающих чле­нах общины, которых обучает в своей школе.
За это ему то и дело перепадает лишний кусочек мя­са, хотя трудно так сразу сказать, что дедушка Пузан понимает под кусочком.
Он в основном тем и занят, что набивает себе брюхо.
Ест он все подряд. Челюсти и зубы (случай не то что редкостный, а просто уникальный: в таком-то воз­расте все зубы у него целы!) – самые безотказные час­ти его организма: сам он горбатый, хромой, его одоле­вает артрит, но в том, что касается еды, он любого из молодых за пояс заткнет.
День за днем жует себе и жует.
Для наглядности приведу нашу меру веса: один мед­ведь.
Бабушка Хворостина, например, весит пятую часть медведя; тетушка Жердь – третью; мама Тигра – две трети; папа Большая Рука – медведь с небольшим.
Дедушка Пузан весит полтора медведя в голодные времена, а в дни изобилия – почти два медведя!
– Увы, дети, – сетует он, – все вы знаете, что наше стойбище не слишком богатое и на школу отпускается мало средств.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Загрузка...

загрузка...