ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Никогда не думала о замужестве, Джон, – серьезно произнесла она, впервые называя его по имени. – Но недавно поняла, что, наверное, могу любить мужчину, особенно если это ты.
Он облегченно вздохнул, легко поглаживая кончиками пальцев ее обнаженную грудь.
– Оставь мне, жена, заботу напоминать тебе о том, что называется любовью, – сказал он. И продолжил совсем другим тоном: – Хочешь горячую ванну?
– Да, если не повредит. И скажи им, что не нужно ставить табурет. Я все равно не сяду.
С усилившимся чувством облегчения он ощутил, что ее удивительная способность переносить физическую боль помогает ей, как видно, лучше переносить боль душевную, и возблагодарил Бога.
Уже была принесена и наполнена горячей водой бадья, и Джиллиана осторожно ступила в нее и еще осторожнее несколько раз окунулась, когда Карлейль решился спросить ее о том, что мучило его в недавние бессонные часы, проведенные рядом с ней.
Заворачивая ее в простыню и осторожно помогая вытереть спину, он наконец произнес:
– Ты сможешь когда-нибудь забыть то, что произошло вчера?
Вопрос скрывал в себе опасность, потому что если она твердо скажет «нет», то, значит, какая-то часть ее существа, ее души навеки затаит обиду, ожесточение.
Она долгим взглядом посмотрела ему в глаза, затем спросила:
– А ты бы хотел этого?
Теперь настала его очередь ответить долгим взглядом, прежде чем сказать негромко:
– Чтобы что-то из произошедшего забылось – да. Для меня станет невыносимо, если в тебе вечно будет жить обида на меня.
Медленная улыбка постепенно озарила ее лицо, смягчая его броскую красоту, придавая ему выражение, которое можно определить только одним всеобъемлющим словом: любовь.
– Нет, милорд, – сказала она, – уж чего-чего, а обиды не будет. Вы действовали по воле Брюса, а он имел все основания наказать меня. И гораздо жестче. – Улыбка стала, чуть насмешливой. – Как, впрочем, и вы.
Он не захотел принять ее насмешки над собой и проговорил:
– Нам нужно побеседовать о твоем отце.
Без прежней агрессивности, которая сопутствовала раньше любым разговорам такого рода, она сказала:
– Об отце, которого ты знал намного лучше, чем я. Он кивнул, соглашаясь.
– Да. Он не дал тебе возможности узнать его целиком, а та часть, которую раскрыл, не была тебе необходима. Думаю, брат Уолдеф, подтвердил бы мои слова.
Карлейль замолчал, в некотором напряжении ожидая ответа, поскольку ее преклонение перед отцом, возвеличивание его стало одним из камней преткновения, на который натыкались их отношения до сих пор.
Какое-то время она молчала, однако былой замкнутости и тем более раздражения он в ней не заметил.
Молчание затягивалось, и он проговорил:
– Скажи что-нибудь.
– Я думала сейчас... – наконец ответила она. – Вспоминала... И смогла вспомнить, что только один раз отец обнял меня, когда говорил, что я должна отправиться жить к сестре Марии. – С трогательной детской застенчивостью она прибавила: – Мне так приятно, когда меня обнимаешь ты. Я так не привыкла к ласке.
Радость прокатилась теплой волной по его телу. Да, Уоллес никогда не позволял ей быть ребенком, но, к счастью, детская душа выжила и осталась в ней.
– Каждую ночь нашей жизни я буду держать тебя в объятиях, – ликующе повторил он то, что недавно уже говорил. – Клянусь! Но отчего ты все время уверяла меня, что боишься настоящего сближения?
Она ответила сразу:
– Наверное, опасалась, что привыкну и стану очень нуждаться в тебе, а ты вдруг расхочешь и откажешь.
Голос у нее дрогнул. Он осторожно, но крепко прижал ее к себе, слушая в наступившей тишине биение их сердец.
Он понял вдруг: она боялась, что он окажется таким же скупым на любовь, как ее отец, кого, по существу, не знала, но в чей образ, нарисованный ею самой в своей душе, поверила и страстно желала, чтобы другие верили тоже.
Его губы коснулись ее влажного лба, и она решила, что сбылись две неясные, но блаженные мечты – о настоящей близости и о настоящем понимании...
Через какое-то время, выпуская ее из своих объятий, он сказал обыденным тоном:
– Повернись, я посмотрю, как спина и все остальное. Мазь брата Уолдефа помогла: вишневый цвет кровоподтеков на ягодицах сменился бледно-розовым, на спине следы от ударов вообще уже начали затягиваться.
– Болит намного меньше, – сказала она так небрежно, будто речь шла не о ней самой, а о другом человеке.
– Надеюсь, никогда больше мне не придется прибегать к такому способу, жена.
Ему хотелось обратить все в шутку, но он с запозданием почувствовал, что шутки не получилось.
Джиллиана повернула голову и через плечо проговорила:
– Если когда-нибудь ты прибегнешь к чему-либо похожему без явной на то причины, я сломаю тебе руку, муж.
– Ладно, – сказал он примирительно. – Надеюсь, у нас будет вдоволь времени определить, что считать явной причиной. А сейчас одевайся. Роберт ждет к ужину.
Она изменилась в лице, и он спросил:
– В чем дело? Сильно болит?
– Нет, Джон. Дело в лордах, которые видели... Я не хочу...
– Они уже уехали. А если и нет, никто бы не посмел, уверяю тебя, насмехаться над тобой. Этим оскорбили бы и меня. Уехали вообще все гости, даже Агнес, Джейми и брат Уолдеф. Мы увидимся с ними в Гленкирке.
Сообщение мужа успокоило ее, она медленно подошла к корзине с вещами, начала одеваться. Вскоре на ней засверкало розовое с блестками платье, почти того же цвета, что и следы от плети на ее ягодицах. Поверх платья она надела легкий камзол, всунула ноги в туфли, поднесла к голове руки, чтобы уложить косы, и... замерла. Кос не было. Кончики пальцев укололись о жесткие на местах среза волосы.
– Ничего, ничего, – заметив ее растерянность, утешил Карлейль. – Они отрастут.
– Зачем я, дура, их отрезала? – воскликнула она с таким отчаянием, что он рассмеялся.
– Ты не стала менее красивой, дорогая, – сказал он. – И вообще, жена, отрезание кос далеко не самый верный способ нанести оскорбление мужу.
Продолжая смеяться, Карлейль подал ей руку, и она с благодарностью оперлась на нее, потому что последствия порки давали о себе знать. И еще как...
Стол для ужина в замке Брюса накрыли не в зале, а в одной из скромных комнат его покоев. На столе лежали сыры, ягоды, мед. Ужин был подчеркнуто семейный, дружеский, в тесном кругу. Возле стола стояли две короткие скамейки, для двух человек каждая. Половину одной из них занимала небольшая подушка. «Брюс ничего не забыл», – подумал Карлейль, пряча улыбку.
Когда они с Джиллианой вошли, хозяин дружески похлопал каждого из них по плечу правой рукой; левая оказалась по-прежнему крепко перевязанной, что вызвало замешательство Джиллианы, она заметно покраснела.
– Ладно уж, чего там, – сказал ей Брюс. – Что было, то было.
– О, я никогда не смогла бы проявить такое королевское великодушие!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75