ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Остановились. Оставили мне на обозрение только ступни. Тьфу ты! Тьфу! Что за хамство! Чуть поерзав, их маленькие ступни тоже исчезли. Я застонал и всем телом привалился к яблоне.
Цветной телевизор я видел до этого раз в жизни. Я расслабился и стал смотреть военный фильм. Он вошел в нее – я это чувствовал. Японские самолеты с самоубийцами пикировали на цели. Она вскрикивала, стискивала его, вонзалась в него пальцами – я это знал. Капитанский мостик американского эсминца объяло пламя. Поршень Тристрама ходил взад-вперед. Японцы разворачивались для нового захода. У моряка на палубе изо рта сочилась кровь, она стекала на подбородок и капала на рубашку. Мои дети высокой волной колыхались за диваном. Моряк утер кровь, взглянул на свою руку и, пораженный, медленно осел на палубу. Дети приближались к апогею. Самолеты снова приготовились сеять смерть. Кто-то что-то кричал пулеметчикам, и прямо на вскрике его поразил снаряд, его отшвырнуло на палубу, фонтаном брызнула кровь. Рот раскрылся. Следующий кадр – чьи-то закрывающиеся глаза. Рука в предсмертной судороге стиснулась в кулак – и тут же разжалась. Кто-то закричал. Но не я. Я даже не слышал крика. Это американский офицер – рот его открылся, глаза сомкнулись. Я в свою очередь зажмурился, потом открыл глаза. Новый налет. Но это уже не японцы, один из пилотов – Джон Уэйн. Рот его – круглое отверстие, задний проход. Тр-рах! Наверное, они уже излились. И заляпали шикарный новый ковер. Дыхание налаживается. Уэйн вовсю дает прикурить этим пилотам-самоубийцам. Моряки радостно кричат и улюлюкают. Уэйн самодовольно ухмыляется, хмырь несчастный. Тоже, небось, кончил от удовольствия? Еще бы, такой кайф!
Дженни приподнялась над диваном. На ней – трусики и лифчик. Это как понять? И он – в трусах. Он что-то говорит Дженни и показывает на пол. Она вскрикивает, выносится из комнаты и через секунду влетает назад с влажной тряпкой. Не нужно кричать, девочка. Вас никто не видит – только я. Она снова исчезла за диваном – наверное, взялась драить пол. Поднялась, оценивающе посмотрела на свою работу, осталась довольна и принялась натягивать на себя одежку. Тристрам уже почти оделся. Они выключили проигрыватель, прибавили звук у телевизора. Что, вот так и оставят меня здесь в одиночестве? Да, так и оставили… подожду, дам им минут пятнадцать. Тут меня затрясло от холода. Сейчас бы пальто на меху. Попрошу отца – пусть подарит на Рождество. Зачем оно тебе, сынок? Чтобы стоять на холоде, смотреть и не мерзнуть, папочка. А-а, сынок, ну конечно. Пятнадцать минут дети чинно смотрели телевизор. Джон Уэйн вернулся в родной городок – герой войны. Жена и сынишка писали от радости и счастья – выдержать это я уже не мог. Я прокрался вглубь сада и хотел перемахнуть через забор, но вдруг услышал – стеклянные двери гостиной открываются. Я остановился, обернулся и нырнул за куст. Любовники вышли подышать свежим воздухом. На Тристраме был какой-то жуткий военный плащ-палатка цвета хаки, он доходил до самой земли, кажется, в него могли поместиться минимум еще два человека. Тут же из дома выпорхнула Дженни, она заскакала по саду, похлопывая себя руками.
– Залезай ко мне внутрь, – крикнул Тристрам. Она подходила все ближе ко мне. Меня прошиб пот.
– Псих ты, вот кто. Еще ближе.
– Согреешься.
Нас разделяло несколько шагов. Чихну или наступлю на прутик – и меня накрыли. Чуть выпущу газы – и все взлетит на воздух. Давай, Дженни, залезай к нему в плащ. Иди, ради Бога. Не могу я больше стоять на одной ноге, как цапля. Вот-вот сведет судорогой.
– Дженни, давай сюда, – снова позвал Тристрам. Она прискакала к нему, и я с облегчением поставил на землю вторую ногу. Тристрам распахнул плащ – милости просим!
– Повернись спиной, – распорядился он.
– Зачем?
– Сможем идти.
– Совсем очумел.
– Давай. Сама увидишь.
Она прижалась к нему спиной, и он застегнул плащ на все пуговицы. Чудо из чудес! Четыре ноги, одно тело, две головы.
– Ты совсем сдвинулся, Тристрам.
– Иди, а я за тобой.
– Да уж не топчись на месте, а то плащ порвем. Она пошла вперед, он – шаг в шаг за ней, абсолютно синхронно. Пошастав вприпрыжку по саду, они остановились. Тристрам завозился, что-то его не устраивало.
– Чего тебе там неймется?
– Хочу руки тоже внутрь просунуть. Сейчас.
Вобрав голову в плечи, он накренился на сторону. Они едва не упали, но ему удалось высвободить правую руку из рукава и засунуть ее внутрь плаща. С левой рукой он проделал то же самое. Обе руки – под плащом. На лице его сияла победная улыбка.
– Хорошо?
– У тебя руки холодные.
– Когда у тебя холодные, мне нравится.
– Ты совсем с катушек съехал. Холодно, Тристрам. Не надо.
Бог знает, что они делали внутри плаща. Там явно происходило что-то загадочное. Что-то тревожное. Но что именно – я не видел. Дженни перестала протестовать, а лицо Тристрама из победного стало сосредоточенным.
– Я тебя не чувствую, – пожаловалась Дженни.
– Просунь руки за спину.
Руки ее оказались между ними. Он вовсю шуровал руками, плащ вспучивался там и сям. Что-то у них происходило. Этот чертов плащ ходил ходуном. Неужто они в плаще свили себе гнездо любви? И прямо в нем занимаются любовью? В плаще? А для меня местечка не найдется? Подумаешь, еще одно тело. Ну, может, не самое мускулистое, но всего одно, а? Обещаю никому не мешать.
Головы их болтались вверх и вниз, тела изогнулись вперед. Они все время перебирали ногами – не потерять равновесие, под плащом словно ходили огромные желваки, что-то перемалывали жернова. Потом повисла жуткая тишина, я слышал только их дыхание. Короткое, резкое – так дышат люди довольные, счастливые, удовлетворенные. Движения их ускорились, она что-то забормотала. Я не разобрал, но Тристрам буркнул что-то в ответ. Плащ заколыхался, как корабль в бурю. Его болтало взад и вперед. Разворачивало вокруг оси. Едва не опрокидывало. Внезапно распрямляло. Желваки готовы были прорвать кожу плаща. Я весь вспотел, мне хотелось дышать в такт с Дженни, задыхаться вместе с ней, вместе с ней стонать, работать бедрами вместе с Тристрамом. Волны от его толчков доходили до меня, я стоял, стиснув зубы.
Исторгаемые ею звуки стали громче. Господи, сделай так, чтобы эти звуки никого не разбудили. Пусть их никто не трогает. И меня тоже. Под плащом творилось что-то несусветное, голова Тристрама зарылась в шею Дженни. Господи, ну, что тебе, жалко? Пусти меня туда. Плащ прошило судорогой. И меня. И тотчас наступил почти полный штиль.
Они задышали глубоко, послышались слова нежности и ласки.
Идти они не смогли – оказалось, что брюки Тристрама сползли к самой земле. Обоим пришлось присесть, и он натянул брюки. Они захихикали.
– Мы психи, да?
– Мм-мм.
И они пошли, заковыляли назад, к дому. Я смертельно устал, вымок, вывозился и вспотел. И тоже через сад заковылял к дому.
ГЛАВА 22
На следующей неделе на свидание в сарае они ходили дважды, и оба раза оно длилось всего минут сорок. Я рад, что они дали мне щадящий режим. Дело шло к экзаменам, и напряжение возрастало, к тому же каждый вечер отец вывозил меня на вождение. Лишь однажды мы с Тристрамом вместе шли в школу и разговор вели исключительно об учителях. И в школе неделя прошла спокойно. Если что меня и встревожило – слегка – так это свара на крокетной площадке между Тристрамом и кем-то из его одноклассников, но она погасла так же быстро, как и вспыхнула, и придавать ей серьезного значения я не стал.
– Холланд, а я тебя в субботу видел.
– Что же не поздоровался?
– Ты был не один. Держал ее за ручку.
– И что?
– Ничего. Просто видел вас вдвоем. Куда вы направлялись? В лесную чащу?
– Что ты мелешь?
– Ничего. Просто так. И чем ты с ней занимался?
– Не твое собачье дело. Сгинь.
– Значит, занимался?
– Чем?
– Ну, ты даешь. Как думаешь, чем? Не ковыряньем же в носу.
– Не суйся, куда не надо, слабоумный.
– Что это мы так нервничаем? Я просто спрашиваю. Из чистого любопытства. Значит, все-таки занимался. Смотри, пронюхают ее родители – или школа.
– Много ты понимаешь. Вообще, по-моему, ты хочешь, чтобы я тебе башку оторвал.
– Да ну? Может, ее на помощь позовешь?
– Нет. Сам управлюсь. Так и быть, не сейчас, но, если запоешь про это еще раз – получишь все, что причитается. Слово даю. Понял?
В пятницу вечером Тристрам нанес мне визит. Пришел ко мне в комнату, стоял, переминаясь с ноги на ногу, и говорил о погоде. Этот взгляд мне был знаком. Я видел его и у других. Он начал было говорить о школе, но я перебил его.
– Кончай, Тристрам. Выкладывай, с чем пришел. Я знаю, ты хочешь о чем-то меня попросить.
Голос мой звучал так по-деловому, что мне стало стыдно.
– Откуда ты знаешь?
– Неважно. Так в чем дело?
– Если тебе это неудобно, так сразу и скажи, ладно?
– Само собой. Ну?
– Я люблю поп-музыку, ты знаешь. Завтра вечером в колледже искусств играет большая американская группа, и я хотел бы взять с собой Дженни. Папа сказал, что даст деньги на билеты и все прочее, и она хочет пойти…
– …но ее не пускает мама.
– Нет, не совсем так. Она говорит, что Дженни еще маленькая, да и я не намного старше, чтобы ее сопровождать. Я сказал ей, что таких, как мы, там будут сотни, но она сказала, что на других ей плевать, и вообще, если мы пойдем, а Вероника нет, это будет по отношению к ней несправедливо. Тогда Дженни сказала, что она уже предлагала Веронике, но та отказалась – но тут Вероника передумала, она, мол, пойдет с удовольствием.
– И что?
– Ну, – он улыбнулся мне хитроватой улыбкой, – если ты ничем таким не занят и тоже не прочь на них посмотреть, можешь прихватить нас с собой – мы тебе мешать не будем. Что скажешь?
– Ты, кажется, кое-что упустил, да? Он посмотрел себе под ноги.
– Я должен сопровождать мадемуазель Веронику, так?
Он в очередной раз переступил с ноги на ногу, а я стал обдумывать его предложение. Сводить детишек на танцы – идея соблазнительная. Но с Вероникой? Если кто-нибудь меня увидит с этой прыщавой кочерыжкой, моей жизни придет конец. Или не придет? Больше, чем сейчас, надо мной смеяться не будут, но, во всяком случае, я буду с девушкой о двух ногах и двух руках, с грудью и вожделенной мечтой всего рода мужского, заветной щелочкой. Это все-таки серьезная компенсация. Ничего себе, парочка – Вероника и я. Курам на смех. Но что я, собственно говоря, могу потерять? Репутацию? Получается, что терять мне особенно нечего. Я посмотрел на Тристрама и подумал о Дженни.
– Что ж…
Он поднял голову.
– Почему нет? И Веронику прихватим. В конце концов, всегда можно сделать вид, что ее просто нет, так же?
– Слушай, даже не знаю, как тебя благодарить. Я от тебя в отпаде.
И он засиял – ах, какой луч!
– Ну, тогда топай к Траншанам, а я через несколько минут подкачусь и разберемся, поедет с нами безобразная сестричка или нет. Идет?
– Еще как.
Он кинулся по лестнице вниз и выскочил из дома.
Да, положеньице. Ну кому придет в голову приглашать на танцы кургузую и безобразную кочерыжку, рядом с которой и стоять противно? Я посмотрел в зеркало. Что ж, ответ прост. Такое может прийти в голову мне. Да-да, мне. Именно мне. Каждая складка, каждый изгиб моего тела были оскорблением природе. Идиотское, вытянутое и подпухшее лицо на отвислых плечах, которые переходят в грушу – мое тело. Ну почему, почему меня сотворили на свет таким? Мало, что сотворили, так еще и вбили в голову, что быть таким – очень плохо. У меня засосало под ложечкой, глаза увлажнились. За что меня сделали таким несчастным и при этом дали разум, чтобы осознавать это несчастье в полной мере? Почему я должен смотреть на красивых людей и стонать от зависти? И почему так надо окружать меня красивыми людьми? Куда ни посмотришь – обязательно наткнешься на красоту. Не только по телевизору, в кино, в журналах или газетах – везде, куда падает Твой взгляд, ты видишь красоту. Какой сволочной мир!
Я подставил лицо под кран с холодной водой. Глаза на мокром месте, покрасневшие губы – в таком виде я не могу показываться людям на глаза – даже Веронике. Она еще не сказала мне «да», а я уже в слезы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

загрузка...