ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Они улыбались друг другу и никого вокруг не замечали. Их, однако же, замечали другие, и кое-кто тоже улыбался. Вероника подчеркнуто не смотрела в их сторону.
Появились музыканты. Публика встретила их шквалом аплодисментов, и парни заулыбались, стали раскланиваться. Видно, что и сами они в полном восторге. Их было пятеро: три гитариста, ударник и еще один, который меня совершенно заворожил. Остальные были длинноволосыми и худощавыми красавчиками, этот же – неповоротливый пончик, на голове – копна темных блестящих волос. Было в нем что-то бесполое, что-то от евнуха. Ни на каком инструменте он, судя по всему, играть не собирался, но держал в руках какой-то чемоданчик. Раскрыв его, он достал ручной прожектор и подключил к одному из динамиков. Потом достал большую картонную коробку И принялся ждать.
От первого же аккорда в зале задрожало, толпа завизжала, пришла в движение. Пошла музыка – мощная, энергичная, из динамиков полетели высокие посвисты. Это была радостная музыка. Толстяк раскрыл свою картонную коробку и начал бросать в публику серпантин, бумажные шляпы и пластиковые свистульки. И по-клоунски посмеивался над нами. Потом достал из ящика тамбурин и, пританцовывая по сцене, прокатил тамбурин вдоль руки, перебросил за спину, прокатил вдоль другой руки и наконец поймал. Все до одного музыканты счастливо улыбались – и их улыбки, их музыка завели всех танцующих. Все подпрыгивали под музыку, даже Вероника перестала зевать. Я улыбнулся ей, она – надо же! – улыбнулась в ответ, но тут я вспомнил про ее прыщики. Нет, увольте. Дженни и Тристрам двигались изящно, как боги, совершенно забывшись в танце. Захотелось подергаться даже мне, но я не решился. Не отважился.
Группа продержалась на сцене три четверти часа, потом они ушли передохнуть, и вместо них снова загремело стерео. Мои ангелочки просто задыхались от счастья.
– Классные парни, да? Отпад, да?
Я кивнул, принужденный согласиться. Потом они спросили Веронику, но та лишь презрительно фыркнула в ответ.
– Они все из Нью-Йорка. А бочоночек, – объяснила мне Дженни, – тот, что с тамбурином, – он у них руководитель, почти все песни – его. Такой лапочка, да? Просто прелесть.
Выходит, кому-то могу нравиться и я?
– Ты здесь кого-нибудь знаешь? – спросил Тристрам.
– Нет. Ни единого человечка. А ты?
– Есть несколько ребят из школы.
– А я никого не заметил.
– Из твоего класса – никого. Все – мои ровесники, либо чуть постарше. Странно, что из твоего класса никого нет.
– А я?
– Ну, только ты один.
– У нас школа государственная – вот в чем дело. Народ предпочитает мяч гонять.
– Значит, я исключение. И ты тоже.
Что я мог на это сказать? Пришлось улыбнуться.
Группа вернулась на сцену и снова захватила зал своей музыкой. Бочоночек, прелесть и лапочка, совсем разгулялся, он ловил кайф вместе с публикой. Пел он в основном фальцетом, но иногда переходил на бас. Вот кем мне надо стать – эстрадным певцом, тогда весь мир будет на кончике моего микрофона. Тут он включил лампу, которую вытащил из своего чемоданчика еще в начала концерта. Это был желтый прожектор. Он мог, не ослепляя, высветить любого на танцевальной площадке. Луч прыгал с одной пары на другую.
– Я всех вижу, от меня никто не скроется, – кричал он, стараясь перекрыть музыку.
Попадая в луч прожектора, танцующие немедленно вскидывали вверх руки и махали бочоночку. Он покачивал прожектором из стороны в сторону и знай себе смеялся. Потом стал вращать им в такт музыке, и, казалось, вся площадка превращалась в огромную палубу, когда на море – качка. Потом песни две или три группа спела без прожектора, и кто-то из музыкантов объявил: сейчас они исполнят последний номер, но длиться он будет двадцать минут.
– Мы будем играть для вас, а вы будете танцевать, улыбаться и смеяться для нас. Идет? Идет. Тогда поехали.
И они заиграли. Желтый прожектор зажегся снова, снова его луч закачался среди танцующих, снова при его прикосновении в воздух взлетали руки, и парень на сцене тоже махал руками, что-то выкрикивал в ответ и балагурил. Луч прожектора он мог сделать шире или уже, и если ему нравилось какое-то лицо, он его высвечивал, и человек сам сиял, словно луч, и все были счастливы. На мне луч не остановился ни разу. Да я на это и не рассчитывал. Чем и кого может увлечь мое лицо? Тут луч застыл на одной части зала. От музыки едва не падал потолок, все кругом тряслись и подпрыгивали. Лишь луч света стоял на месте.
– Мы играем только для вас, – прокричал руководитель группы вдоль желтого луча. – Только для вас, ребятишки, знайте! – снова выкрикнул он.
Танцующие пары в зоне луча постепенно расступились и дали место тем, на кого этот луч был направлен. Я поднялся на цыпочки – посмотреть, кому же такая честь, кто так приглянулся прожектору, перед кем расступаются остальные.
– Только для вас, ребятки, – надрывался бочоночек. – Знайте, мы играем специально для вас.
Я протолкался поближе и, наконец, смог что-то увидеть сквозь толпу. Парой, скользившей и плывшей под музыку, оказались – конечно же! – Дженни и Тристрам. В лицах их было что-то возвышенное, они не обращали внимания на прожектор, а смотрели друг на друга. Зрелище было потрясающее и смехотворное. На них смотрели все – танцующие, человек – прожектор, даже музыканты. Эти просто не могли не смотреть – ведь они играли для Тристрама и Дженни. А мои детишки и бровью не вели. Все волосатики не сводили с них глаз, хлопали им в ладоши. «У них сейчас самый возраст. Верно, детка?» сказал какой-то парень своей девушке, им было лет по двадцать. «Вот балдеют! Мозги в головках совсем расплавились». «Ну нет. Ты только на них посмотри».
Десять минут весь зал завороженно следил за двумя детьми. Дженни и Тристрам взяли все представление в свои руки. Казалось, это какая-то фантазия, такого не может быть на самом деле. Прожектор и все прочее. И что я их знаю как облупленных – невозможно! Вид у них был безмятежный, хотя вокруг ревела музыка, а певец все время что-то им кричал, – им хоть бы хны. Все вокруг были от них в полном кайфе, а они видели только себя. И я вдруг почувствовал себя таким могущественным, таким всесильным – все это стало возможным благодаря мне. Вот сейчас закрою глаза – и все остановится. Зажмурюсь – и спектаклю конец. Нет, не нужно, пусть танцуют. Во всем зале по-настоящему их знал только я, все понимал только я, и ведь я был прав с самого начала! Любить их могут все. Через меня, благодаря мне.
Музыка кончилась, дали полный свет. Секунд десять – пятнадцать никто не двигался с места. Тристрам и Дженни все еще смотрели друг на друга, а все смотрели на них. Заиграло стерео, группа ушла со сцены, и все пришло в норму. Детишки подошли ко мне, словно ничего не случилось. Оказалось, что пора домой. Я поискал глазами Веронику, но ее нигде не было. Мы походили вокруг, потом решили, что она устала от всего этого грохота и ушла домой.
Втроем мы прошли по улицам Кентербери, Дженни и Тристрам молча шли рядом со мной, держась за руки. Мы шагали нога в ногу.
ГЛАВА 25
– Что это Вероника так взяла и слиняла? Неужели ей не нравилось?
– Не знаю. Она со мной не разговаривает.
– Не разговаривает? Почему?
– Вот так.
– Телка она дурная, вот и все. По любому поводу дуется. И вообще она старше нас. Видно, в детстве сильно баловали.
– Неправда, – встала Дженни на защиту сестры.
– Чего же она тогда? Все время хмуро на меня косится, а если я что-нибудь скажу, будто и не слышит. И всегда прячется в своей комнате.
– Ничего она не прячется. Просто уроки делает. У нее скоро экзамены.
– Что же теперь, из-за экзаменов от всего света отворачиваться? Еще не хватало.
– У нее из-за этого настроение плохое.
– Значит, на мне вымещать надо? Да она меня терпеть не может – и тебя, когда ты со мной.
Они стояли в соборе, подняв головы к потолку.
– Здорово здесь, да? Даже если много народу, все равно всегда тихо и как бы безлюдно.
Они подошли ко входу в часовню Святого Михаила.
– Смотри. Мемориальная табличка – какие-то Холланды. Не твои ли родственники?
– Едва ли. Отцовская семья – с севера.
– Может, какие-нибудь двоюродные.
– Какие двоюродные? Посмотри на дату – они умерли сто тысяч лет назад.
Дженни посмотрела и кивнула. Потом они спустились в склеп.
– Знаешь, ты была права – насчет этого места.
– А что я сказала?
– Что здесь замечательно. Я думал, будет страшно – покойники и все такое. Оказывается, ничего подобного.
– Синтия то же самое говорит. Бояться привидений или духов – глупость, они же очень дружелюбные. Просто не знают толком, как надо здороваться.
– А если кто-то начинает бояться, они расстраиваются. Это же неприятно – ты хочешь с кем-то поздороваться, а он в обморок от страха падает. Давай мы сами с ними поздороваемся, а? С привидениями?
Он вобрал голову в плечи, вытянул руки, будто они застыли в вечной судороге, и исчез за колонной.
– Здравствуйте.
Голос его подхватило эхо.
– Не надо. Вдруг кто-нибудь услышит.
– Вот и пусть. Почаевничаем с привидениями. Им же скучно без общения, сколько лет здесь одни и одни! У меня немного денег есть – пригласим их чайку попить. Здравствуйте! – Звук его голоса снова отразили стены. – Эй, вы меня слышите?
– Здравствуйте, – поддержала его Дженни. – Пойдемте, попьем чайку.
– Попьем чайку вместе.
Я стоял у ступенек, ведущих в склеп, и не мог поверить своим ушам. Попьем вместе чайку? Их голоса были едва слышны, но слова доносились отчетливо. Чайку? Похоже, детишки совсем из ума выскочили.
Из кармана я достал блокнот и карандаш. Замотался шарфом, надвинул на глаза кепку и, крадучись, бесшумно стал спускаться по ступеням. В полутьме они меня не узнают и решат, что я – мастер-ремонтник и делаю какие-то записи.
Я вошел в склеп… Странно, их голоса словно стали еще глуше, будто звучали за несколько миль отсюда. Будто они были где-то на другом конце длинной трубы.
– Сюда точно нельзя.
Я различил голос Дженни.
– Почему? Нигде не написано.
– Темнотища, хоть глаз коли. Мы назад-то выберемся?
– Главное, не терять из виду огонек в склепе. Тут, наверное, священники прятались, когда короли друг дружку убивали.
– Думаешь?
– Кажется, эти места называются тайниками. Кто-то мне говорил, что в этих краях их сотни, и если французам вздумается на нас напасть, всегда найдется, где спрятаться. Они там и пищу хранили.
Я не мог их найти. Несколько секунд шел на голос в одну сторону склепа, потом вдруг звук доносился откуда-то еще. Какие-то полости, по стенам мечется эхо – поди их найди.
– Как думаешь, кто-нибудь еще сюда приходит?
– Вряд ли. Мы-то чисто случайно наткнулись. Можно сто лет здесь искать и ничего не найти, так же?
Голоса все удалялись, слабели, и наконец я совсем перестал их слышать. Черт дери, а мне ведь страшно – и за себя, и за них. Куда они подевались? Заблудятся под собором, будут орать и звать на помощь, а я их не услышу. Или, того хуже, появятся неизвестно откуда и увидят здесь меня – что я им скажу?
Я прокрался назад к ступеням и стал ждать. Минут через десять они появились, счастливые донельзя. У них теперь своя тайна. Тайна? От меня? И ведь до чего довольны! Мне тоже нужна тайна – мне тоже!
ГЛАВА 26
– Шумно было, да? Ты ведь вернулась на двадцать минут раньше их.
На вопрос матери Вероника не ответила.
– Не понравилось? – предприняла новую попытку миссис Траншан.
– Да вроде ничего, нормально.
– А Келвин не хотел проводить тебя домой?
– Ma, ну перестань.
– Что, не хотел? Ведь он же тебя пригласил.
– Он был занят – музыку слушал, смотрел, как народ танцует. – Она ковырнула прыщик. – И Дженни с Тристрамом…
– То есть?
– Нет, ничего. Просто они танцевали и…
– И?
– Ничего. Я же тебе сказала. Ничего.
– Ничего с хвостиком.
Миссис Траншан продолжала класть белье в стиральную машину.
Вероника молча сидела за кухонным столом. Наполнив машину, миссис Траншан подсела к дочери.
– Ничего с хвостиком. «Танцевали и…»
– Что я, шпионить за ними должна, что ли?
– При чем тут старые галоши? Я твоя мать – твоя и ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

загрузка...