ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А я пялился на нее сквозь пятифутовую алюминиевую трубку, изучал занавесочку. Черно-голубая с красной крапинкой. А полюбоваться на ее фигурку – фигушки.
Надо же, такое расстройство после такого позорного вечера в этой Голубой одурейке! Пригласи ребят, сынок, покутите немного. Покутить, папа? Вы же так это называете, сынок? И дает мне десятку. Да уж, папочка, покутили. Педро, Джеффри, Пол и Саймон – они все ушли из школы и теперь работают, все мои бывшие друзья. Они сказали – давай устроим мальчишник. Никаких баб. Я себе подумал – где их взять, этих баб? Короче, пришли мы в эту «Голубую канарейку». Давай, Келвин, еще по одной. Давайте, ребята, гулять так гулять. Слушай, старый, ты посмотри, какой товар! Такой бюст, что через пего к личику не подберешься, а, Келвин? Давайте, братва, сделаем Келвину подарок на день рождения? Эй, грудастая, иди сюда, познакомься с нашим другом. У него сегодня день рождения, он угощает. Хочешь выпить, грудастая? Да не нравится мне ваша грудастая! Уберите ее отсюда с ее титьками, которыми можно в футбол играть! Что, Келвин, неужто ты ее не хочешь? Ну, в чем дело, спрашивает она. Да вот, у нас тут именинник, а ты – подарок на день рождения. Я? Подарок? Вот этому? Ну да, кому же еще? Вы, что, ребята, совсем сбрендили? И давай все дружно ржать, а мне что оставалось? И я вместе с ними. Потом раздолбай Педро говорит: он парень что надо, это шмотки весь вид портят. А под ними, между прочим, – крепкое и мускулистое тело. Ты бы его видела в форме. В какой такой форме? В школьной, в какой же еще? Он ведь у нас школьник. Тут она едва концы не отдала. Ну и я как бы повеселился. Но, кстати, ребятишки мои в этот момент что-то поскучнели, рожи у них вытянулись – жалеют, небось, что школу бросили. То-то же, посмотрим, кто будет смеяться последним. Ко мне еще эти сисястые футболистки будут в очередь стоять.
В общем, приплелся я домой – и на крышу, к телескопу. Пару минут созерцал звезды, но разве какая-нибудь звезда может сравниться с девичьим сосочком? С неба звездочка упала, стало на небе темно… тоска, да и только… Дженни, я хочу… но ее занавеска задернута.
Что же это за кретинская жизнь, и все в ней через задницу? И матушка орет, что к тридцати я с таким режимом сдохну. И вообще, сынок, будешь омлет или тебе налить опохмелиться? А, сынок?
Почти всю следующую неделю моих детишек я не видел. По дороге в школу и из школы Тристрам мне как-то не попадался, в школе наши пути тем более не пересекались. А понаблюдать за Дженни не удалось по техническим причинам – все вечера шел дождь, а мокнуть на крыше ради мимолетного видения – я еще не настолько очумел.
В субботу утром я здорово разоспался. Едва выбрался из постели, в комнату вошла мама. Я тут же снова нырнул под одеяло. Могла бы и не входить без стука, должна знать, что я стесняюсь.
– Да, мама.
– Пришла посмотреть, ты все еще дрыхнешь или уже встал.
– Уже встал.
– Где же встал, когда лежишь.
– Сейчас спускаюсь.
– Яйца вкрутую будешь?
– Угу, спасибо.
Я для порядка постонал, позевал, потянулся как следует, высунулся в окно – привет, свежий воздух! Привет, привет, привет. Посмотрел в сад Траншанов – там в шезлонгах рядышком, развалясь, сидели Дженни и Тристрам. Возле них – стопка школьных учебников. Они не разговаривали, а зыркали глазами по саду, искали, на чем бы остановить взгляд, о чем бы поговорить, – короче, как-то даже тяготились обществом друг друга. Почему каждый раз, когда я ее теперь вижу, у меня все словно замирает внутри, и все мои силы переползают вниз, в мой осатаневший член? Стоило мне посмотреть на нее, и все тело сковывала какая-то тупая боль. Мне никогда не заставить ее прикоснуться ко мне, да и самому к ней не прикоснешься… но мне все время так этого хотелось! И вот Тристрам растянулся рядом с ней, позевывая, не зная, что сказать. Ну, пусть ему всего четырнадцать, он, что, не видит, рядом с чем лежит? Нашел время зевать. Ну, мальчик, прикоснись к ней.
Она увидела, как он зевает, и захихикала.
– Когда у тебя рот открытый, ты такой смешной! Он улыбнулся ей, потом они заулыбались вместе.
– Мама говорит, когда я улыбаюсь, я похож на старичка. Правда, что ли?
– Вроде нет. Как думаешь, Келвин поможет мне с математикой?
– Сомневаюсь. Он уж сколько лет как все это прошел. Тебе мог бы помочь я, да у вас, небось, по-другому учат. И спрашивают по-другому. Может, у нас даже программы разные. – Он вопросительно взглянул на нее.
– Вряд ли. Мы же в одном районе, скорее всего, программы у нас одинаковые. Келвин, конечно, мне поможет, даже без особого труда.
– А ты разве его так хорошо знаешь?
– Мы живем по соседству с тех пор, как я родилась, но… Кого я плохо знаю, так это тебя. Если бы мама не велела мне с тобой поговорить…
– Ну, со мной тебе проще. Я тебя старше всего на год.
– Откуда ты знаешь?
– Сказали.
– Кто? Кто сказал?
– Не помню.
– Это нечестно. Ты все помнишь.
Голос ее зазвучал жестче, собраннее – как у ее мамы.
– Сам догадался, – сказал Тристрам, едва заметно улыбнувшись.
– Неправда. Тебе кто-то сказал. Вероника!
– Нет. Не она.
– Кто же тогда?
Голос такой же собранный, но еще и жалобный.
– Говорю же, не помню. Правда.
– Не хочешь и не надо. А помочь я попрошу Келвина.
Тристрам вздохнул, давая понять – «как хочешь, дело хозяйское», и, не говоря ни слова, стал собирать книги. Потом небрежной походкой подошел к забору, перебросил через него книги и полез сам. Когда он перевалился на свою сторону, джемпер зацепился за штакетину, и на какой-то жуткий миг Тристрам повис. Вспотев от натуги, покраснев, он аккуратно отцепил джемпер и спрыгнул вниз. Оглянуться на Дженни не посмел – но она и не думала смотреть ему вслед. Она уже ушла в дом, демонстративно не оборачиваясь.
ГЛАВА 7
Я же следил за ними во все глаза. Можно было подумать, что они организовали эту сцену специально для меня – порадовать после пробуждения. Обидчивые детишки, интересно, что они там не поделили? И вообще, это разрыв навсегда? Нет, не может быть.
– Келвин! Ты уже оделся?
– Почти, мама. А что?
– К тебе пришла соседская Дженни. Я сказала, что у тебя урок вождения, с отцом.
Ко мне?
– Предложи ей кофе. Я сейчас спущусь.
Какого черта ей от меня надо? Хочет, чтобы я занял место Тристрама? Что за чушь! Вот именно: что? Я натянул белье, и почему-то вдруг стало очень важно, чтобы оно было чистым, брюки отутюженными, рубашка в полном порядке. Я посмотрел на себя в зеркало – хоть плачь! Толстяк, брюки пузырятся на бедрах. Размазня, лицо словно груша, губы, как всегда, слишком красные. Им придется полюбить мою душу и лишь позже, – кое-что еще, ниже.
Мама крутилась вокруг Дженни, та отвечала ей вежливо и с достоинством. Я молча ей улыбнулся. Правда же, Келвин, в один прекрасный день Дженни кого-то осчастливит, станет кому-то чудесной женой? Ну, матушка, ты даешь! Я снова улыбнулся Дженни – будь как дома, я твой друг, мы соседи, и ты просто заглянула в гости, это вполне естественно, хотя за все твои тринадцать лет это лишь третий или четвертый раз. Тринадцать лет! Столько еще всего впереди!
– Пойдем в сад, – предложил я.
– Но ведь ты с папой хотел кататься на машине? Ничего? – спросила она.
– Что скажешь? – добавила мама.
– Он не будет возражать.
– Как знаешь. Тебе жить…
Я почти услышал, как ее ногти медленно впиваются в ладони.
Мы вышли в сад, и я стал ждать, когда Дженни заговорит. Наверное, я казался ей эдаким гигантом, патриархом, вершителем судеб, и вдруг мне нечего сказать, я смотрю куда-то в сторону.
– Меня тут уроки совсем доконали.
– Не только тебя.
– Что?
– Нет, это я так. Извини. На чем ты споткнулась? Она протянула мне учебник алгебры. Я посмотрел на пример – ничего особенного.
– Вы из-за этого с Тристрамом препирались? – спросил я помимо своей воли.
– Нет. Кто-то сказал ему, сколько мне лет; и он не захотел признаться, кто… А ты все видел? Но как же…
– Проснулся, выглянул в окно, вижу – вы. Но слышать я ничего не слышал. Значит, из-за глупости повздорили?
– Да, вроде. Он не захотел признаться, и точка.
– Правда?
– Глупо с его стороны. – Она улыбнулась, глядя себе под ноги. – А до этого он не смог справиться с моей математикой.
– Программы разные. Такой, как у нас, нигде в Кентербери нет.
– Да-а?
Вот тебе и «да-а».
– То есть вы друг с дружкой не очень сошлись?
– Вроде нормально.
– А ты ему нравишься.
Едва сказав это, я понял – я ступил на совершенно ложный путь. Получалось, что никому нет дела до моего гигантского фаллоса – я сам так велик, что могу взять на себя заботы о целом мире. Гуру, отец родной, патриарх – мыслимо ли, чтобы я мог кого-то подклеить, за кем-то приударить? Кто-то другой может упиваться грудью Дженни, наслаждаться потаенными уголками ее тела – только не я. Мое предназначение – грезить за других, воплощать в жизнь чужие грезы, сводить влюбленных и делать их фантазии реальностью. Не мне прикасаться к бедрам Тристрама, не мне сгорать от страсти, мой удел – помогать. Я существовал через других. Давал энергию каждому их толчку. Пускал рябь по поверхности их чувств. Вкладывал силу в каждый их натиск.
– Ты правда думаешь, что я ему нравлюсь?
– Конечно.
– Тут рядом он один примерно мой ровесник, и мама говорит, мне нужен приятель, тогда я перестану путаться у нее под ногами. Если я ему и вправду нравлюсь…
– Еще как. – Приятно, когда на тебя вот так смотрят, жаждут услышать – да, это правда. Ощущаешь себя настоящим гуру. Какие у нее глаза!
Раздался голос моего отца – он выкликал мое имя.
– Везет тебе – скоро сам будешь машину водить.
– Когда получу права, возьму тебя прокатиться за город, если хочешь. И Тристрама можно прихватить.
– С удовольствием. – Она перешла на легкий шепот. – Иди, а то отец будет сердиться.
– Неважно, сколько тебе лет, родители все равно сердятся. Мы для них так и остаемся детишками.
Я прошел с ней по саду, через дом и вывел на дорогу.
– Заходи в любое время. Можно без предупреждения, – крикнул я ей вслед. Да уж, милая моя, предупреждать меня не надо. Я всегда начеку.
Почти все воскресенье я прозанимался у себя в комнате, чувствуя, что от предстоящего экзамена у меня в голове делается большая дырка. Никто прямо на меня не давил, но напряжение витало в воздухе. Родители были полны задорного оптимизма, будто высший балл уже был у меня в кармане; в школе ребята и учителя особых церемоний по моему поводу не разводили, но им было важно, чтобы я заработал стипендию – престиж для школы, а это привлечет учителей получше, лучше станут учиться ученики, школе выделят больше средств. А у меня из-за всего этого – дырка в голове.
Занимаясь, я время от времени выглядывал из окна и смотрел в соседский сад, но Дженни с Тристрамом там не появлялись. После ссоры Дженни, как дама, первый шаг, естественно, сделать не может. Видимо, придется поговорить с Тристрамом. Пусть играют в саду, пока я корплю за книжками. Понимаешь, детка, раз уж я Господь Бог, изволь играть по моим правилам. Согласен?
ГЛАВА 8
Тристрама я поймал во вторник вечером, у выхода из школы. Я увидел, что его игрушечные бедра пытаются проплыть мимо меня, и у меня слегка засосало под ложечкой, но я переступил через сентименты и просто встал у него на пути. Куда ему было деваться? Пришлось идти домой вместе со мной.
– Как делишки? – спросил я.
– Как будто ничего.
– В школе порядок?
– Полный.
– А новый дом как?
– Тоже ничего.
– Иногда мне попадалась молодежь и поразговорчивее. Что это с тобой?
Он шел молча, не глядя в мою сторону.
– Знаешь, что значит «отпугивать»? – спросил я. Он опять ничего не сказал.
– Это значит заставлять кого-то тебя невзлюбить.
– Знаю.
– Что же тогда молчишь?
Его дурацкая дворцовая революция начинала действовать мне на нервы.
– Ты вправду хочешь знать? – спросил он, как бы и угрожая, и побаиваясь, что я скажу «да».
– Почему же нет?
– А не рассердишься, ничего мне не сделаешь? Господи, неужели я в его глазах такое чудовище? Где это я так переборщил?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

загрузка...