ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Рудокопы хорошо знали свое дело и укрепляли деревянные сваи сами, не ожидая указаний. Поскольку на Маркуса никто не обращал внимания, он воспользовался моментом: подошел к самому большому из отверстий и зажег спичку. Слабое пламя освещало всего несколько метров туннеля, но этого было достаточно, чтобы разглядеть неровные стены, напоминавшие глотку великана. Потом подземная труба скручивалась червяком и уходила вниз. Неожиданно Гарвей почувствовал легкое дуновение на своем лице. Когда он спросил себя, был ли этот ветер создан его воображением, пламя спички качнулось и потухло. Но если туннель уходил в недра земли, как мог донестись оттуда какой-то ветерок? Маркусу не хотелось задавать себе другие вопросы. Воспоминание о господине Тектоне все еще мучило его. Оказавшись на поверхности земли, Гарвей почувствовал себя счастливцем.
В те дни братья Краверы обычно пребывали в состоянии эйфории. Прииск должен был позволить им по-своему отомстить отвергнувшему их обществу. Уильям хотел купить банк, а Ричард – целую армию.
Порой их ликование переходило во вспышки необузданной ярости: по ночам братья напивались, орали и палили из пистолетов в воздух. Маркус не раз опасался, что какая-нибудь шальная пуля пробьет ткань палатки и ранит его или Пепе.
Африканцы постепенно превращались в некое подобие черных нибелунгов. И это не метафора. Краверы принесли к прииску граммофон, труба которого напоминала гигантский цветок. Чаще всего они ставили музыку Вагнера. Обитавшие на поляне москиты бросались в атаку под звуки музыки, которая сводила их с ума, и ранили кожу людей, словно крошечные живые снаряды. Но Уильям был убежден, что музыка воодушевляла рудокопов. Не будем уточнять, что парочка ударов хлыста тоже помогала, и весьма успешно, ускорить ритм работ.
С каждым днем труд негров становился все тяжелее. Золота добывалось все больше, и подземный зал становился все шире. На протяжении двух следующих недель на поляне царил странный мир, и, хотя он был ложным, это ощущение испытывали все. Казалось, что прииск и братья пришли к соглашению и теперь гребли в одном и том же направлении. Уже невозможно было с точностью сказать, нашли ли братья Краверы золотую жилу или золотая жила нашла их.
Между тем Маркус пребывал в ином измерении. Он впервые узнал любовь там, в сельве, вместе с Амгам. Конго было странным местом: боль и наслаждение там смешивались и накладывались друг на друга, как опавшие листья.
Безумное желание Краверов добыть как можно больше золота позволяло Маркусу и Амгам надолго отлучаться из лагеря. Распорядок дня на прииске оставался неизменным. Уильям подгонял рудокопов, требуя от них выдавать на поверхность все больше земли и, соответственно, золота, а Ричард в это время следил за работниками на промывке руды. В обязанности Маркуса входило в основном приготовление обедов и ужинов для братьев и похлебки для рудокопов. Часто, приготовив деликатесы для Уильяма и Ричарда, он оставлял большой котел на огне и углублялся в сельву, чтобы встретиться с Амгам в условленном месте.
Маркус не согласился бы променять ни одно из этих свиданий за все золото братьев Краверов. Амгам учила его любовным ласкам: брала руки Маркуса и клала их на свое тело. Она тоже трогала его: стыд был ей незнаком. Во время их первых свиданий, когда девушка обнимала его, прижимаясь своей горячей кожей, Гарвею казалось, что он может испечься, как яблоко в духовке. Кроме того, поначалу ласки Амгам были ему неприятны: он чувствовал себя как животное, которое исследует ветеринар. Она словно приказывала ему: сделай так, а теперь вот так. И Маркус спрашивал себя: это нормально, это со всеми так бывает?
Очень скоро, однако, эти первые грубые опыты сменились изысканным эротизмом. Амгам перестала управлять его действиями гораздо раньше, чем он мог предположить. Теперь он исследовал ее тело с таким же неистовством, с которым она в первые дни изучала его, а может быть, даже более страстно. С каждой новой встречей Маркус открывал для себя новую грань наслаждения. Наконец наступил день, когда он сказал себе: «Господи боже мой, слава вселенной! Скорее один-единственный древоточец сожрет все деревья Конго, прежде чем я с этой женщиной исчерпаю все мыслимые наслаждения».
Нетрудно представить, что рассказы Маркуса причиняли мне двойную боль. Он никогда не скупился на описания, его повествование изобиловало подробностями. Следует иметь в виду, что в то время в обществе еще царила викторианская мораль. Сейчас это может показаться невероятным, но в те годы этикет господствующих классов предписывал не употреблять без крайней на то необходимости слов «колено» или «локоть», которые считались не слишком приличными. Я еще ничего не знал о жизни. А закованный в цепи Маркус Гарвей рассказывал мне о стонах и страстной дрожи с такими подробностями, которых мне не удалось бы найти даже в самых дерзких порнографических книжонках. Казалось, этот человек, побывав в Конго, забыл, что жизнь и секс в обществе разделены стеклянной перегородкой цивилизации. Мне оставалось только вести свои записи и время от времени улыбаться.
Теперь вы знаете, почему мне не требовалось особого воображения, чтобы представить потного низкорослого цыгана Маркуса Гарвея в объятиях женщины белее снега в самом сердце тропического леса. С другой стороны, меня раздражало то, что я был вынужден выслушивать подробности этой необыкновенной любовной истории, которую бы я мечтал пережить сам, в то время как от меня требовалось лишь запечатлеть ее на бумаге. Любовниками были они, мне же досталась участь стенографа, который не мог справиться со своими чувствами.
Как бы то ни было, запретная любовь всегда сопряжена с определенными неудобствами. Маркус боялся, что Уильям и Ричард догадаются, что его отлучки из лагеря как-то связаны с отсутствием Амгам. Он боялся даже представить себе, как разъярился бы Уильям. Кроме того, Гарвей волновался из-за Амгам. Иногда она брала его за запястье и сажала перед собой. Ей хотелось объяснить ему нечто важное. Но что? Маркус не понимал ее и чувствовал себя собакой, которая тщетно пытается чему-то научиться. Амгам брала инициативу на себя: садись, смотри, слушай, что я тебе говорю, ты понимаешь меня, понимаешь? Ты должен понять меня, это очень важно! Девушка говорила и жестикулировала, то страстно и горячо, то стараясь произносить слова очень медленно, но Маркус не понимал ее. Фонетика языка тектонов была очень сложной. Когда Амгам говорила, в ее речи переливались тысячи гласных, и ему не удавалось выделить ни одного слова. Но иногда голос девушки шуршал, словно струйка песка в песочных часах.
Однажды ему показалось, что девушка рассказывает ему совершенно новую историю о том, что она пришла сюда, влекомая желанием познать иные формы жизни.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115