ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Притащили ящики с гранатами, патронами, воду и кое-какую еду. Приполз фельдшер с сумкой, набитой марлей, ватой, и наспех стал нас перебинтовывать.
Мы на ходу подкрепились, вдоволь напились прохладной воды и почувствовали себя немного лучше.
Шика Маргулис и Васо Доладзе, как им ни трудно было, все же пытались шутить, но люди до того измучились, что им было не до шуток. Даже старшина Михась, который обычно любил посмеяться, тоже молчал.
Чувствовалось, что он испытывает ужасную боль. Но на предложение фельдшера и комвзвода отправиться в тыл, решительно отказался, сказав, что, если после каждой «царапины» ребята побегут в тыл лечиться, некому будет немца сдержать…
Мы донимали, он отказался уйти из-за того, что среди нас уже не оставалось почти ни одного не задетого пулей, осколком солдата, пусть, мол, видят, как старые солдаты держатся до последнего, тогда и остальные будут брать с них пример.
Звездная ночь плыла над головой. Враг как будто несколько приутих, поняв, что люди здесь стоят насмерть. Он уже больше не пытался атаковать. Мы, однако, отчетливо слышали и понимали, что враг еще не выдохся. По тому, как глухо ревели за лесом моторы, как скрежетала броня, понятно было: немцы снова подтягивают новые силы и готовятся с наступлением рассвета обрушиться на нас.
Небо было неспокойным. Высоко над нами шли наши тяжело груженные бомбардировщики: их путь лежал к железнодорожным узлам. Это нас радовало. То были наши родные краснокрылые бомбардировщики и штурмовики. Они неустанно громили вражеские тылы, скопления танков, эшелонов с горючим, боеприпасами. Жестоко обрушивались на вражеские аэродромы, на эшелоны, на колонны немцев, спешившие наподмогу своим частям.
Этот непрестанный гул моторов стаи бомбардировщиков, пролетавших над головой, придавал нам свежие силы и бодрость.
Молча и тихо предали мы земле наших погибших друзей, которые мужественно сражались рядом с нами и достойны были, конечно, более торжественных похорон, но что поделаешь… Придет время – их похоронят со всеми почестями
на воинском кладбище, поставят достойные памятники, на которых напишут полностью их имена.
Мы безмолвно поклялись у свежей могилы сторицей отомстить врагу за наших боевых друзей.
Несмотря на то, что накануне с командного пункта передали, чтобы мы рассчитывали только на свои силы, нам все же подбросили небольшое подкрепление – несколько молодых, правда, необстрелянных новичков, только прибывших на фронт из запасного полка. Они смотрели на нас, бывалых солдат, запыленных, измазанных и перебинтованных, с некоторым изумлением. Они сбились в кучку в ожидании приказа командира взвода, но у него были теперь совсем другие заботы, он принимал и раздавал нам боеприпасы, то и дело посматривая в ту сторону, откуда вот-вот должна была грянуть новая атака.
Выбиваясь из последних сил, мы старались привести в надлежащий вид нашу небольшую крепость, разрушенную во многих местах бомбами и снарядами.
Так как немец, зарывшись в своих окопах, что-то выжидал, предоставив нам небольшую передышку, мы наскоро принялись расправляться с нашим неприкосновенным солдатским запасом. Съели консервы с сухим ржаным хлебом, запивая водой из баклажки.
Старшина глядел, как мы едим, уставшие и измученные, покачал головой и сказал:
– Видали, товарищ комвзвода, как наши орлы жуют? Нету Михася, и некому сварить и принести хлопцам жирных щей с мясом. А не помешало бы… Жаль, жаль! Ребятки заслужили не только щи за свою работу…
– Это, конечно, верно, мои дорогие, мои славные синьоры, – отозвался Профессор, который сидел на ящике из-под патронов, протирая краешком гимнастерки очки и усиленно моргая близорукими глазами, – мы остались без жирных щей, но зато угостили фрицев неплохой закуской.
– Старшина, а почему, собственно, ты торчишь здесь с нами, а не идешь занимать свой боевой пост? – дожевывая последний кусок, спросил Шика Маргулис.
– Ты что, циркач, в своем уме? – обиделся Михась. – Как же я вас в такую минуту могу оставить? Сам не видишь, сколько народу осталось во взводе? Кот наплакал. Я просил начальство разрешить мне остаться с вами до конца битвы. Сейчас не до щей. Если не выстоим, нам и щи уже не понадобятся. Держаться будем до конца. Ведь это я временно вызвался кормить вас, после гибели нашего повара Разыкина. А я ведь у вас строевой, и мое место здесь, с вами…
– Это мило с твоей стороны, Михась, – вмешался Васо Доладзе. – Тебе, батя, большое спасибо… Не по приказу остался, а по совести, как говорят, по велению благородного сердца. И открыл счет битым немецким танкам ты. Это понимать надо!
– Да, что правда, то правда, – вставил усач, затягиваясь толстой махорочной цигаркой.
А Васо, блеснув глазами, добавил:
– Знаешь, кацо, если б ты не остановил ту махину, ну, тот самый танк, нам бы теперь, наверняка не нужны были ни твои щи, ни сухари, ни даже харчо с шашлыком!
– Ничего, Васо, – устало улыбнулся старшина, вытирая рукой влажное лицо, – так долго продолжаться не будет. Бог даст, выдохнется фриц, прогоним проклятого гада, я тогда, клянусь, приготовлю настоящее харчо, как у тебя в Грузии готовят, и шашлычок с луком приготовлю – пальчики оближете.
– Вот за это большое тебе спасибо! И весь взвод скажет спасибо, – обрадовался Васо Доладзе, и его обросшее, сильно помятое лицо озарилось добродушной, усталой улыбкой.
Джулька тем временем сидела в центре нашего тесного круга, заглядывала каждому в глаза и прислушивалась к разговору, словно понимала, о чем мы теперь говорим. Но внимательнее всего, с какой-то непередаваемой жалостью она всматривалась в озабоченного старшину, который возился со своим ружьем. Она, пожалуй, больше, чем все мы, ощущала, что этот человек занят боевыми делами, а не одной кухней. В сторонке валялись в беспорядке остывший термос и кастрюли. Собаке, правда, как и всем нам, дали мясные консервы с хлебом, но она отвернулась от них. Ей они почему-то не понравились. Проглотила только кусок сахару, кем-то брошенный, и неохотно погрызла краюху хлеба.
Безусловно, Михась накормил бы ее вкуснее и сытнее, будь он при деле. Но ничего не попишешь – начались тяжелые бои. Не до термосов теперь, не до кухни…
Впереди траншеи, насколько хватал глаз, – широкое поле, изрытое снарядами и бомбами. Оно почернело от пыли и дыма. На каждом шагу торчали черные, закопченные неподвижные танки и бронетранспортеры. Некоторые из них еще пылали, низвергая огромные фонтаны копоти, искр. Все вокруг отравлено дымом, и трудно дышать.
Вокруг подбитых тлеющих машин – множество мертвых солдат в зеленых куртках, с непокрытыми головами и засученными рукавами – те самые автоматчики, которые еще недавно, бодро шагая в психическую атаку, дико орали, грозясь потопить нас в крови; они тогда навевали ужас, а нашли бесславную смерть, так и не дойдя до нашей траншеи. Вот они лежат в разных позах, и ветер шевелит их волосы. Они кажутся живыми, будто легли немного отдохнуть перед новым броском…
И, глядя на поле боя, влево и вправо, глядя на зеленую, истоптанную коваными сапожищами, гусеницами танков, почерневшую от пороха и дыма балку, мы ощущали гордость и щемящую радость оттого, что никакая сила не смогла отбросить нас от этого родного клочка земли. Мы не отступили ни на шаг, враг тут напоролся на железную стену и нашел свой удел.
Глядя на поле битвы, думая о страшных потерях, которые враг понес за это короткое время, нам казалось, что он не скоро придет в себя, не скоро сможет собраться со свежими силами, чтобы снова броситься на нас.
Третий день боя тоже начался бурно. Опять выползли из-за укрытия вражеские танки, а за ними двинулись автоматчики, правда, не так уже уверенно, как прежде, но все же шли нагло и напористо.
Хотя наши силы, как было сказано, заметно иссякли и мы были измучены до предела, теперь* чувствовали себя увереннее, чем до этого. Ведь уже изучили детально повадки фрицев, разобрали их «почерк» и не так, как раньше, пугались этих грохочущих чудовищ. Каждому казалось, что они уже не очень страшны. Каждый из нас научился бить их, они были уязвимы точно так же, как сопровождающие их автоматчики.
Проходя мимо разбитых, сожженных своих машин, вражеские танкисты убавляли шаг, маневрировали, ныряли в канавы, укрывались от огня наших пушек, которые стояли за траншеей и рядом с нами на прямой наводке.
Но что это там у опушки? Опять хлынула орава солдат с автоматами наперевес? Они бежали за какой-то необычной машиной – тяжелой, приземистой, совсем не похожей на те, что мы подбивали и поджигали.
Это был совсем не такой танк, как те, которые торчали, изуродованные нашими снарядами и гранатами, на поле боя.
Когда стальное чудовище приблизилось и рассеялся дым от снарядов, мы увидели его во всей красе… Танк был выкрашен в желтый цвет с черными полосами, напоминавшими тигра. Но, в отличие от живого тигра, этот рычал неистово, извергая тучи дыма и вздымая густые облака пыли. И ревел он по-особому, навевая страх.
Хлынул на нас ливень пулеметного огня, и время от времени машина плевалась огромными снарядами.
– Гляньте, какой зверь ползет к нам! – испуганно крикнул Профессор. – Откуда он взялся?
– Небось секретное оружие Гитлера… Кажется, оно…
– Сила, – негромко промолвил старшина, прицеливаясь из противотанкового ружья в стальную махину и дожидаясь, чтобы она подошла поближе.
– Приготовить противотанковые гранаты! Весь огонь по «тигру», – протяжно крикнул Самохин и сам взял в руки связку гранат, выбрал удобную позицию для броска.
Шика Маргулис толкнул локтем Васо Доладзе, который рассеянным взглядом в тревоге наблюдал за необычной машиной.
– Знаешь, кацо, это, пожалуй, страшнее настоящих зверей, что я в цирке наблюдал. Смотри, пушки наши ахнули по машине, а снаряды ее не берут. Отскакивают.
Танк находился еще на почтительном расстоянии от нашей траншеи, когда ударили поддерживающие нас полко-. вые пушки. Снаряды ложились перед машиной, вздымая облака пыли, разрывая землю, а полосатое чудище продолжало приближаться к нам. Несколько снарядов угодили в лоб башни, но отскочили, как горох от стены.
Холод пробрал нас, когда мы увидели, что «тигр» движется прямо на траншею, а снаряды его не берут. С каждой минутой мы все отчетливее видели это стальное чудовище, его необычно крепкие и широкие гусеницы, толстый панцирь, могучую силу и невольно посматривали на прижавшегося к брустверу Самохина, ожидая, что он скажет, какой даст приказ.
Но какой же мог быть приказ? Все тот же: стоять на месте, готовиться встретить танк, подбить, уничтожить любой ценой…
Волнение все больше овладевало нами, следя за тем, как беспомощны перед этим страшилищем наши пушки, снаряды. Что это за махина движется прямо на нас? Почему его не берут снаряды? Наш старшина уже трижды выстрелил по машине из противотанкового ружья, а результат тот же. Лицо Михася покрылось холодным потом.
Что же это будет? Неужели придется отступить, оставить нашу траншею? Но этого никто не сделает. Это же верная смерть! Мы попадем под страшные гусеницы, они раздавят нас. Как-никак, наша маленькая крепость не раз нас выручала, оберегала от многих напастей, от страшного огня, от снарядов и бомб.
Глаза наши встретились с тревожно-возбужденным взглядом Самохина. Он ничего не сказал. Гул «тигра» нарастал с угрожающей силой и все заглушал вокруг.
За машиной, пригибаясь низко к земле, бежали автоматчики. Они понимали, что этого стального зверя никакая сила не сможет остановить и их победа близка – в нескольких десятках прыжков.
Вдруг прорвался сквозь гул моторов голос Самохина:
– Чего приуныли, ребятки? Срезать проклятых гадов! – кивнул он в сторону автоматчиков, бегущих к траншее и стрелявших на ходу.
Шика Маргулис и Профессор прильнули к пулемету, стали ожесточенно строчить. Вслед за ними открыли огонь и другие пулеметчики, автоматчики. Сразу куда-то исчезли в дыму, пыли немцы, которые только что, как угорелые, неслись сюда. Только некоторым удалось избежать смерти.
Теперь уже «тигр» один полз к нам, изрыгая огонь из своих пулеметов. Один-одинешенек он шел, ускоряя ход, прямо на нашу траншею.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

загрузка...