ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Погруженный в свою работу, Михась теперь перед собой ничего не видел, и только когда раздал еду и налил каждому в кружки положенные сто граммов, облегченно вздохнул, вытер полотенцем руки, дожидаясь: может, кто захочет добавки.
Острый запах борща щипал за нос. В таких случаях обычно становилось у нас весело: шутки, прибаутки, а Ашот Сарян, Васо Доладзе, Шика Маргулис и Степан Гурченко состязались в остроумии, шутили, хвалили старшину. А теперь – будто воды в рот набрали.
Мы стояли со своими котелками, дожидаясь, может, кто-нибудь скажет несколько слов, неудобно есть молча. Только наш Профессор – Саша Филькин – сразу погрузился в еду, что вызвало лукавые улыбки окружающих.
Все мы ждали, что скажет старшина, когда увидит Джульку. Что он ее сейчас увидит – в этом никто не сомневался.
А тем временем наш четвероногий гость лежал, притаившись, у бруствера, уставившись, своими черными глазами на человека с длинными усами, словно понимая, что от него зависит теперь ее собачья судьба.
Одновременно в этих глазах была мольба: как бы усатый дядя не забыл ее, Джульку, и не оставил без харчей. А запах мяса щекотал ноздри. Если еще пройдет несколько минут и старшина ничего ей не подбросит, Джулька не сможет сдержаться, бросится к этому человеку и начнет теребить его лапой, просить поесть. И тогда…
Михась справился со своими обязанностями, довольный тем, что хорошо сегодня накормит ребят. Он вытирал тряпкой большие жирные руки, и теперь уже мог оглядеться.
И тут увидел Джульку.
Долгую минуту старшина стоял растерянный, от удивления потеряв дар речи. Он сперва не понял, что это – видение, сон? Это ему кажется или в самом деле видит на бруствере живого пса?
Убедившись, что это не сон и не видение, а настоящий пес, широко раскрыл глаза, и лицо его чуть вытянулось:
– А это еще что? – с притворной суровостью сказал он. – Откуда она взялась здесь? У меня на довольствии собака не значится… Продуктов на этого зверя я не получаю.
И мы замерли. Казалось, Михась немедленно прогонит собаку, обрушится на всех нас, отругает.
– Старшина, а старшина… Товарищ Михась, – произнес осторожно Ашот Сарян, – пусть пес с нами здесь останется. А насчет продовольствия можете не беспокоиться. Мы ему выделим каждый понемногу от нашего пайка…
– Что? Из своего пайка вы ей выделите? – прервал старшина Ашота, не сводя глаз с Джульки, которая, словно почуяв опасность, попятилась, и мягкая шерсть на ее спине вздыбилась.
– Михась Данилович, – подошел Шика Маргулис, назвав старшину по имени-отчеству, зная, что только таким образом можно его задобрить. – Джулька никому не мешает… Гляньте, какая красавица! Несчастное животное. Отбилась, наверное, от своих хозяев и мытарствует, некуда ей приткнуться. Вот и пристала к нашему берегу. Кроме того, я решил после войны забрать ее с собой. Она будет выступать в цирке. Уже придумал несколько таких номеров, что публика закачается и мой учитель Карандаш в том числе.
Михась окинул острым взглядом Маргулиса, смерил его с ног до головы, поправил усы, скептически улыбнулся:
– Ты, кажемся, не выпил, а уже чушь городишь? Придется тебя лишить наркомовской нормы, раз ты уже пьян… Что вы, старшина! Где же я пьян? Разве не по сути говорю?
– Так при чем же здесь цирк, Карандаш и прочие вещи?
– А вы разве не знаете, что я до войны учился в цирковой школе на клоуна у Карандаша? Вернусь домой – доучусь и буду работать на манеже с этим псом.
Старшина пожал плечами, подошел к собаке, протянул кость и, увидев ее зубы, ахнул:
– Ты глянь, какие клыки! Как у льва. Как же ты такого зверя в цирк поведешь? Он порвет тебя, твоего Карандаша и всю вашу бражку. Пожалуй, я его повезу к себе, в Белоруссию. Там недалеко от нас находится Беловежская Пуща, вот я с вашей Джулькой на охоту буду ходить. Не так ли?…
Окружающие весело рассмеялись. Гроза, кажется, миновала. От старшины зависела судьба Джульки. Даже строгий комвзвода Самохин сказал: будет так, как старшина решит, захочет он на своем горбу таскать для нее еду под огнем – пожалуйста. А если нет…
И глаза ребят посветлели.
Но тут не сдержался Самохин. Он покачал головой, взглянув на ожившего Михася:
– Слушай, старшина, ты что? Зачем берешь на себя такую обузу? Только собаки здесь не хватало! Очень подходящий момент с собакой забавляться… А между прочим, ты ведь солдат из бывалых, не первого года службы. Так скажи мне, милый мой, где, в каком таком уставе ты вычитал, что на переднем крае можно держать такую животину?
Михась взглянул на Самохина из-под густых рыжеватых бровей:
– Ну, а в каком таком уставе сказано, что я под страшным огнем должен таскать эти термосы со жратвой, ползать под градом пуль и осколков, подносить вам сюда патроны и гранаты? Мало чего в уставах не упомянуто. Разве эта война похожа на прежние войны?
– Так что же, старшина, житуху на кон поставишь, чтобы таскать на передовую жратву для такой твари? Не лучше ли ее прогнать – и делу конец? Меньше мороки… – настаивал на своем тот, но не отважился приказать прогнать Джульку. Он понял, что все ребята стоят на том, чтобы ее оставить.
Михась Зинкевич на минутку задумался.
Ситуация была не из легких. Прижавшись к стенке траншеи, закурив толстую цигарку, он сказал неуверенным голосом:
– Что мне ответить, товарищ лейтенант? По годам я тебе в отцы гожусь, а вот по занимаемой должности ты – старшой. Твое слово – слово командира. Оно и есть для всех нас закон. Прикажешь – хлопнем каблуками, руку к козырьку – есть! И это будет точно по уставу. Но есть еще одна важная штука, кроме устава, который не может все предвидеть, ибо рассчитан на людей умных – не на автоматов. Так я, значит, говорю, что есть что-то такое, что должно идти рядом с уставом – человечность, доброта, жалость и товарищество. Весь взвод, вижу, стоит на том, чтобы Джульку оставить. Чтобы, значит, не прогнать ее. Неужели ты останешься один против всего нашего доброго общества? Что же тогда получится – начальник идет в ногу, а взвод наоборот? И это будет порядок?…
Заметив, что взводный скрыл наплывшую было улыбку, смягчился малость, старшина налил в консервную банку борща, взял еще одну большую кость и поднес Джульке, которая все время глядела на него голодными и молящими глазами. Взглянув на взводного, старшина добавил:
– От меня ничего не убудет, если я принесу ей чего-нибудь. Не специально ведь для нее рискую каждый раз жизнью… Ей-богу, нехай останется с нами, товарищ взводный! Няй останется. Поглядим, как она себя вести будет. Прогнать завсегда успеем. Наука не сложная…
– Она себя, как видите, отлично ведет… Привыкает к нашей окопной жизни, товарищ взводный, – вмешался Васо Доладзе, – и службу уже несет вместе с нами. Видите, как все время ведет наблюдение за фрицами. И огня не боится, лежит у бруствера, как штык. Пользу приносит…
Старшина несколько успокоился, глядя, с каким аппетитом ребята уплетают еду, как Джулька обгладывает кость, затянулся терпким дымом цигарки и продолжал:
– Понимаешь, товарищ командир, эта красавица, потеряв своих хозяев, оставшись бездомной, не подалась во второй эшелон, в медсанбат, где обитают красоточки наши – сестрички и докторши, которые встретили бы Джульку с превеликим удовольствием и радостью, кормили бы, купали, гладили. И жила бы там Джулька припеваючи и в полнейшем спокойствии и безопасности. Так что же заставило Джульку прибежать сюда, в наш ад? О чем все это говорит? А о том, что это не паинька-собачка, а боевой друг и не трус какой-нибудь… И никакой мороки, кажется мне, с ней не будет. И жратвы ей хватит у нас, не пожалеем. Подумаешь, сколько ей надо… Правду говорю, ребятки-гвардейцы?
– Правду, чистую правду, старшина!…
– Толково говоришь, Михась! – послышались отовсюду дружные голоса.
– А вообще-то, кажется, Джулька сможет раненых вытаскивать с поля боя… – вставил Ашот. – Она обучена. Отбилась от своей части. Все может быть… Да?
А тем временем Джулька догрызла кость, опорожнила посудину, облизалась и совсем преобразилась, глядя благодарными глазами на усача, который так ее порадовал. Она глядела на него такими очами, словно поняла, что он ее выручил.
Старшина посмотрел на затянутое тучами небо, минутку вслушивался в отдаленный гул самолетов, быстро стал собирать свое немудреное хозяйство, надвинул на лоб каску, пожелал ребятам доброй ночи и чтобы они крепко держались и не забывали Джульку, не обижали ее, ловко выбрался из траншеи, кубарем скатился вниз, в лощинку, и, вытянувшись во всю длину, пополз по-пластунски в тыл.
Мы следили за старшиной, за этим неутомимым, добродушным с виду, но суровым человеком, смотрели на него с благодарностью, а наш Профессор философски сказал, вытирая пучком соломы свой опорожненный котелок:
– Да, это человек!
3.
– За короткое время наша Джулька почувствовала себя не только смелее и увереннее, но подружилась со всеми нами.
Она лежала, прижавшись к брустверу, всматриваясь внимательно в ту сторону, где засели немцы. Глядела, словно что-нибудь понимала в этом деле. Мы то и дело пытались согнать нашу гостью вниз, боясь, что ее заденет осколок, но та не слушалась, не желая уйти с насиженного места, прижималась к нам, тыча в лицо свой влажный нос. И ребята шутили, мол, видали, Джулька незыблемо стоит на посту, старается…
Прошло еще какое-то время, и Джулька так привыкла к непрерывной стрельбе, свисту пуль и осколков, ко всей нашей сложной и опасной солдатской жизни и быту, что нам стало казаться – она уже бог весть сколько времени живет в этой траншее и не испытывает никакого страха, наоборот, видно, ей у нас очень нравится.
Она уже знала, когда, при каком огне может спокойно лежать, прижавшись к брустверу, а когда ей лучше всего прыгнуть вниз, на дно траншеи и прилечь на плащ-палатке, которую кто-то из наших бойцов для нее расстелил.
Джулька отлично знала, кто из нас ее любит, а кто относится равнодушно, не проявляет никакой заботы.
Казалось, больше всего обрадовалась, почувствовав, как нежно стал к ней относиться суровый и немногословный комвзвода Самохин. Видимо, слова старшины на него подействовали. Каждый раз, проходя мимо Джульки, на минутку задерживался возле нее, гладил, щекотал под лапами, а то и совал кусочек хлеба.
Джулька приучилась не просить еды или воды, уже не смотрела просящими глазами, чтобы что-нибудь подбросили, а терпеливо ожидала прихода старшины, чтобы тот ей выдал, как и нам, паек. Не просила у нас еды, словно понимала, что съестных запасов у солдат нет, и нужно ждать, пока заявится дяденька с длинными усами и принесет еду. И она заодно полакомится чем-нибудь.
Она также привыкла к своему ложу на плащ-палатке и время от времени, когда ей надоедало лежать у бруствера и глядеть на другую сторону балки, откуда доносились выстрелы, соскакивала вниз, вытягивалась на плащ-палатке. Подремав немного, возвращалась на свой пост.
Это вызывало у каждого из нас добрые шутки, смех.
И не только шутки.
Вот недавно наш пулеметчик Степан Гурченко высунулся из траншеи, чтобы достать свою каску, которая покатилась вниз. Его заметил вражеский снайпер, открыл огонь, и ефрейтор упал в траншею раненый, обливаясь кровью.
Мы ему кое-как перевязали рану, но она оказалась очень опасной, и следовало отправить его в санпункт.
Дело было под вечер. Мы помогли санитару вынести раненого из траншеи, уложили его на плащ-палатку, на которой раньше дремала Джулька, и санитар, взявшись за концы брезента, пополз с раненым.
Джулька с минуту следила за санитаром и явно нервничала. Это с какой же стати человек утащил ее постель, которую она так облюбовала? И она вдруг на него сердито зарычала.
Но, с другой стороны, ей жалко было Степана Гурченко, который был с ней все время так ласков, угощал,чем бог послал.
Позабыв обо всем на свете, Джулька мгновенно выскочила из траншеи и, несмотря на наши крики, одним прыжком догнала санитара, вцепилась крепкими клыками в край плащ-палатки и стала помогать тащить раненого.
Мы думали, что Джулька сейчас же вернется, но где там! Она испарилась в тумане, покрывшем землю. Скрылась с глаз.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

загрузка...