ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Похоже, она окончательно утвердила за собой право поступать так, как считает нужным. Несмотря на то, что ей пришлось многое пережить, Ливия выглядела удивительно собранной, уверенной в себе, и Децим не знал, как держаться с нею.
Он окинул взглядом застиранную тунику сестры, ее небрежно заколотые волосы, обласканные солнцем обнаженные руки, стоптанные башмаки на покрытых пылью ногах… И в то же время она словно бы посвежела, – казалось, сияние этого дня, этой местности, света, зелени наполнило собою все ее тело, лицо, взгляд…
– Мой племянник? – Децим неловко кивнул на ребенка.
– Это девочка. Дочь Луция, – сказала Ливия, глядя ему прямо в глаза.
– О! – только и вымолвил Децим. Потом смущенно прибавил: – Возможно, это к лучшему…
Ливия ничего не ответила, тогда Децим слегка потянул сестру за руку.
– Идем. Нам предстоит долгое путешествие. Скажи, ты голодна?
– Да.
– У меня все приготовлено, – быстро произнес молодой человек. – Я снял дом. Ты сможешь умыться и отдохнуть.
– У ребенка нет пеленок, – сказала Ливия. Она вдруг почувствовала глубокую усталость, незаметно накопившуюся внутри за предыдущие дни. – И мне нужно много всяких вещей.
– Пошлешь рабыню на рынок, она все купит. – Децим небрежно кивнул на идущую рядом с Ливией тихую, печальную, незаметную как тень Тарсию.
Некоторое время молчали. Потом Ливия спросила:
– Как отец?
– Здоров. Еще не знает, будет ли участвовать в предстоящих выборах. А вот у Луция, кажется, много планов. – Знаешь, – прибавил он через некоторое время, – мы были в ужасе, когда незнакомый человек привез твое письмо и браслет, из которого были вынуты все камни. И в то же время мы обрадовались, получив от тебя хоть какую-то весточку. Отец показал письмо Луцию, а тот в ответ вынул другое, в котором ты сообщаешь о том, что разводишься с ним.
Он вопросительно посмотрел на сестру, но Ливия отвела взгляд. Чтобы уберечься от лишних расспросов, она начала спрашивать сама:
– Ты женился?
– Еще нет.
– Это из-за меня?
– А, пустое! – Децим беспечно махнул рукой. – Успею!
– Ты видел невесту?
– Да. Ей четырнадцать лет, зовут Веллея. Она хорошего рода, родители очень богаты.
– Я рада за тебя.
– Не знаю, есть ли чему радоваться, – с сомнением произнес Децим. – Я с ней еще двух слов не сказал. Она и глаз-то не поднимает. Я умру от скуки с такой женой! Да еще вдали от Рима…
Они подошли к довольно большому, окруженному высокой стеной белокаменному дому. Навстречу вышла пожилая гречанка и низко склонилась, давая гостям дорогу.
– Вот здесь, – промолвил Децим, пропуская Ливию вперед. – Сейчас тебе приготовят воду для умывания и чистую одежду.
– Сначала я позабочусь о дочери, – сказала Ливия.
Она развернула пеленки. Ребенок барахтался, сжимая и разжимая маленькие кулачки.
– Она выглядит здоровой и крепкой, – заметил Децим, с любопытством окидывая взглядом смуглое тельце девочки.
– О да! – с любовью отвечала Ливия. – Я каждый день купала ее в море и оставляла полежать на солнышке.
После омовения была подана еда – мед, молоко, лепешки – и Ливия сразу поняла, что станет скучать по той суровой простоте жизни, к какой привыкла в Греции.
Она поманила Тарсию, приглашая сесть рядом, но девушка отчаянно замотала головой и, умоляюще глядя на госпожу, отступила назад. Она выглядела очень подавленной и растерянной, и Ливия лишний раз напомнила себе о том, что по возвращении в Рим необходимо всерьез заняться судьбой гречанки.
Децим с нескрываемым недоумением наблюдал молчаливую сцену.
Ливия повернулась к нему и решительно произнесла:
– Эта девушка больше не рабыня. Во время грядущей переписи населения я попрошу цензоров занести ее имя в списки свободных граждан.
– Разумеется, это твое право, но… Тарсия низко поклонилась Ливий:
– Благодарю тебя, госпожа. Но я не голодна. Позволь мне побыть с ребенком.
– Ей многое пришлось вынести, – сказала Ливия, провожая Тарсию взглядом. – На острове она была вынуждена сожительствовать с одним из пиратов, тогда как ее собственный возлюбленный то ли жив, то ли нет…
– А твой? – вдруг спросил Децим, беря ее за руку и глядя в лицо.
Ливия молчала. Никогда ей не разгадать эту мрачную тайну жизни, никогда не понять того страшного закона, согласно которому всегда существуют грани, какие невозможно перешагнуть: если ты понимаешь, что есть твое настоящее счастье, то ни за что его не получишь, а если получишь, значит, ошибался и будешь разочарован в своем выборе.
Ливия сидела, уронив голову на руки, согнув плечи, и со страхом глядела в собственное будущее. На что она должна была надеяться и во что могла верить?
ГЛАВА VII
Гай Эмилий сидел в хижине и тупо глядел в щель между досками. Он словно бы видел себя со стороны, распятого на кресте, видел сочившуюся из ран кровь, понимал, что страдает, но… Мысль о том, что жизнь не удалась, обрушилась на него и оглушила, придавила к земле, сделав почти бесчувственным. Ему казалось, он понимает, почему все случилось именно так, как случилось: в нем не было ни упорной настойчивости прирожденного победителя, ни величия настоящего римлянина, потому он потерпел пораженье во всем!
Хлопнула ветхая, кое-как прилаженная дверь – вошел Мелисс и остановился, пристально глядя на Гая. Тот поднял голову. Он словно бы только сейчас заметил, как здесь пусто и грязно. Под ногами был влажный песок, от которого веяло затхлостью, изъеденные морскими ветрами и дождем доски стен почернели, в углу валялись какие-то тряпки. Внезапно Гаю пришла в голову нелепая, дикая мысль, что он навеки заперт в этой отвратительной хижине наедине с этим не менее отвратительным существом. Что бы ни говорил и ни делал Мелисс, все вызывало в душе Гая смесь возмущения и презрения. Он относился к нему так, как отнесся бы строитель к камню, который стал бы вдруг диктовать свою волю. То, что этот человек, пусть из каких-то непонятных, хотя явно корыстных побуждений, все-таки сумел отсрочить его смерть, не имело значения.
Патриций оставался патрицием везде и всегда, так же как рабы оставались рабами, грязным песком, по которому ступали ноги великих. И в поместье отца Гая Эмилия работали закованные невольники, которые, возможно, голодали и подвергались суровым наказаниям, – Гай никогда не задумывался над этим. Хозяева назначали размер пайка, остальное было вопросом честности управляющего. Конечно, находились рабы, не желающие покоряться судьбе, – их распинали на кресте или забивали насмерть, тогда как плебеев, даруя им обещания и кидая мелкие подачки, обращали в скот, в гонимое в нужном направлении послушное стадо.
Для такого человека, как Гай Эмилий, даже сама мысль о том, чтобы вступить в сговор с таким человеком, как Мелисс, считалась позорной. Что такое Мелисс? Отбившаяся от стада паршивая овца, возомнившая, что у нее есть право выбора, воля и гордость, человеческая оболочка, полная гнили!
– Меня спрашивают, долго ли еще ждать выкупа и был ли какой-то ответ. Что сказать?
– Говори, что хочешь. Ты знаешь правду.
– Сначала я хочу узнать, зачем ты плыл на Сицилию.
– Теперь это не имеет значения.
– Имеет. Если не желаешь принять мучительную и позорную смерть…
– Мне все равно.
– На кого ты надеешься? – дерзко произнес Мелисс – Может быть, на богов?
Гай Эмилий усмехнулся. Его взгляд оставался неподвижным. Боги? Пленники, доставленные из Греции в Рим и получившие новые имена? Их милость можно купить жертвоприношениями и дарами, но они не дают утешения. Гай помнил, как в раннем детстве думал, будто статуи небожителей и есть сами боги, и когда отец объяснил ему ошибку, чувствовал себя пристыженным и отчасти обманутым в каких-то сокровенных ожиданиях, словно вместо бриллианта ему подсунули грубую подделку. И отчасти оно сохранилось, это детское впечатление о богах как о чем-то непонятном, бесконечно далеком и холодном.
– Ни на кого, – сказал он. Мелисс присел на корточки.
– Ты плыл к Сексту Помпею, так? Я тоже слышал о нем, еще в Афинах. Для начала у меня есть лодка, а потом нас, надеюсь, подберет какой-нибудь корабль.
Что-то – эти неожиданно произнесенные слова или полный странного напряжения взгляд черных глаз – все-таки заставило Гая внимательнее присмотреться к собеседнику. Он отличался от других пиратов: те были совершенно бездумны в своих желаниях, они действовали с тупой жестокостью, но без злобы. Этот казался другим, в нем чувствовалась злость, мстительная ненависть, железное упорство – именно они лежали в основе его живучести.
«Мы преступаем закон во имя власти, они – во имя сытости», – так иной раз думал Гай. Но этого человека деньги интересовали скорее как средство добиться чего-то еще.
– Зачем тебе Секст Помпей? Чего тебе не хватает здесь? Вы получили десять талантов – это очень большие деньги.
– Большие, если не делить их на всех. Я уже говорил, что не люблю делиться. И не люблю ходить в стаде. Рано или поздно их настигнут и перебьют – всех до одного. А я хочу жить.
– Так бери лодку и отправляйся на Сицилию один. Что тебе мешает?
Мелисс усмехнулся:
– Ты – римский патриций, а я – бедный вольотпущенник. Таким, как ты, Помпей дает должности, снабжает деньгами…
– То есть ты хочешь, чтобы я похлопотал за тебя перед Помпеем? Но ты должен понимать: он и сам без труда отличит орла от крысы!
Глаза Мелисса яростно блеснули, но он сдержался и произнес, слегка растягивая слова:
– Кто знает, может, у него другие представления о том, что по-настоящему ценно в этой жизни.
– Сомневаюсь.
На самом деле все было вполне объяснимо. Секст Помпей принимал беглых рабов и преступников не потому, что сочувствовал им и желал помочь, просто у него не было иного способа пополнить свое войско. Спасавшиеся от проскрипций знатные римляне, которых он усиленно зазывал на Сицилию, вели себя крайне осторожно, они знали себе цену и далеко не всегда думали только о деньгах, тогда как для всякого сброда не существовало преград морального порядка. Но тем сомнительней была их преданность.
– Они будут пить всю ночь, – сказал Мелисс, – нам никто не помешает.
Гай снова вгляделся в него. Вечная готовность к борьбе за жизнь – вот что отличало Мелисса. Ему бы и в голову не пришло сдаться и опустить руки, тогда как он сам…
«Судьба», – сказал себе Гай Эмилий.
И – покорился судьбе.
…Ближе к утру, пока еще не рассвело, они пробрались к спрятанной в прибрежном кустарнике лодке: Гай шел за Мелиссом, как слепой за поводырем. Им в самом деле никто не помешал: кое-кто из пиратов сидел у костра, остальные, утомленные многодневной попойкой, спали в хижинах.
Дул теплый ветер, с дремотной настойчивостью звенели какие-то насекомые. Обрывистый берег внизу был завален камнями, и Мелисс с трудом выволок лодку к кромке воды. Он не произнес ни звука, лишь тяжелое, прерывистое дыхание давало знать, чего ему это стоило. Гай попытался помочь и сразу понял, как истощились его физические силы. Они толкали и тянули что есть мочи – песок и раздавленные разбитые раковины скрипели и шуршали под днищем лодки. Наконец она медленно вошла в воду – и сразу стало легче дышать, ноющая боль постепенно отпустила руки. Мелисс сделал Гаю знак забираться в лодку и легко запрыгнул следом. Он взялся за весла, а Гай опустился на дно суденышка.
Он непроизвольно взглянул на небо, туда, где среди играющей светом звездной пыли сияли Септентрионы – повозка, запряженная быками (Большая Медведица), и глубоко вздохнул – на мгновение все воспоминания показались бесконечно далекими, похожими на неосознанную тоску о давно ушедших временах. Он чувствовал влажное свободное дыхание огромного водного пространства и не мог ничего бояться, не хотел ни о чем думать.
Через некоторое время он ощутил под собой сырость и услышал приказ:
– Вычерпывай воду!
Согнувшись пополам, Мелисс протягивал ему обломок какого-то сосуда.
– Ты не знал, что она течет?!
– Знал.
– И не мог ничего сделать?
– Здесь, на этом острове? Нет! – отрезал Мелисс – Хорошо, удалось достать хоть такую!
– Рано или поздно она затонет. И что тогда?
– Ты не умеешь плавать?
– Умею, но я не доплыву до Сицилии!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...