ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Нужно всегда внимать доводам разума.
Ливия прошептала бледными губами:
– Это неправда, Луций!
– Неправда?! Тогда поклянись Юпитером, жизнью сына, памятью отца! – И отчаянно замотал головой. – Хотя, конечно, ты поклянешься, я знаю.
– Поклянусь!
– Да? Неужели все эти годы тебе не было страшно смотреть в бездну своей преступности, Ливия?! Ты… – Он произнес несколько грубых слов, каких Ливия никогда от него не слышала.
Женщина видела, что он совершенно не владеет собой. Луций дышал очень часто и тяжело, его руки бесцельно блуждали по складкам одежды.
– К чему эти жалкие попытки спрятаться от собственной вины, Ливия?!
– Я хочу защитить сына и… тебя.
Луций не хотел слушать. Вся прошлая жизнь отшатнулась, исчезла, словно ее и не было, он стоял, совершенно обнаженный, перед обнаженной же правдой, которую не мог принять, потому что она была больше, сильнее, чем все остальное, она запросто могла придавить его, задушить. Убить. Как если бы сам Юпитер наступил на него своей огромной ногой. Почему он понял, решил, что это правда? Ведь Ливия ни в чем не призналась. (И не признается!) Потому что чувствовал. Сердцем. Он не мог думать об отрицающих или подтверждающих это мелочах. Он встал, потом снова сел. После, кажется, упал. Берегов не было, жизнь превратилась в бушующее море, и он понимал, что не выплывет. Ясность ума исчезла, иногда она возвращалась проблесками, но ненадолго. И в глазах было много красного цвета – он так и не понял, это цвет жизни или смерти.
Ливия вскочила на ноги, чтобы бежать за помощью, но что-то словно бы пригвоздило ее к месту, и она стояла, боясь подойти и прикоснуться к нему. Возможно, потому что чувствовала: слишком поздно.
Были иды септембрия 729 года от основания Рима (13 сентября 27 г. до н. э.).
…Вскоре после трагедии Ливий приснилось, будто она стоит на палубе корабля, совершенно одна, кругом штормящее море. Расшатанные, гнилые доски под ее ногами расходятся, и она едва не падает вниз, но в последний момент успевает перейти на другое место. Однако все повторяется, и Ливия мечется по палубе, боясь прыгнуть за борт и одновременно страшась провалиться туда, под палубу, в пугающую неизвестностью темноту. Потом вдруг замечает Луция, он далеко, среди волн, и она понимает: скоро вода поглотит его, он никогда не вернется назад.
Примерно так же она чувствовала себя в реальной жизни. Но с нею были дети, и Ливия не могла позволить себе полностью погрузиться в свои ощущения и мысли. Возможно, это отчасти спасало ее…
Приблизительно через месяц после смерти мужа Ливия нашла в себе силы встретиться с Юлией и честно рассказать ей обо всем, что случилось. Она больше не могла жить в окружении всеобщего сочувствия, оно сковывало ее, подобно панцирю, мешало дышать, усиливало душевные муки.
Женщины встретились на Марсовом поле, куда так часто ездили в юности. Стояла хорошая погода, и было довольно людно. Ливия ничего не замечала; осунувшаяся, с потемневшими глазами, она завернулась в паллу и медленно шла, порою вздрагивая так, точно ступала по горячим углям.
– Ты никогда не говорила мне о том, что отец твоего сына – не Луций! – только и сумела промолвить Юлия после того, как выслушала подругу.
Ливия сосредоточенно, болезненно, не мигая, смотрела прямо перед собой.
– Я хотела… забыть, особенно в последнее время. Не удалось. Я… я жила… неправильно.
– Кто ж может знать, как нужно жить! – воскликнула Юлия.
– Помнится, кто-то из мудрых сказал: «Жизнь надо размеривать так, будто тебе осталось жить и мало и много». Я так не умела. И вот теперь Луций умер, а у меня нет ни настоящего, ни будущего.
Юлия не слишком хорошо поняла, что хотела сказать подруга, но не стала переспрашивать. Вместо этого заговорила о том, что сейчас казалось ей наиболее важным.
– Как дети?
– Не очень. – Ливия говорила, точно во сне. – Аскония без конца повторяет, что хочет исполнить волю отца и выйти замуж за Публия Трепта. Знаешь, когда я обняла ее, она была как деревянная. Мне кажется, она чувствует, что это я виновата в смерти Луция.
– Лишь бы не винила себя, – осторожно вставила Юлия. Ливия послушно кивнула.
– Да. А Луций-младший… Чего я только ни делала, даже показывала ему на черный цвет и говорила: «Его непроницаемость не есть предел, в нем своя глубина, это – непознанное. Так и смерть. Она – не конец, там что-то скрывается, умирая, мы просто перешагиваем туда, за этот занавес».
Он только кивал, а поверил или нет, не знаю. Он же видел погребальный костер, а это действует сильнее, чем все убеждения. К несчастью, мы не научили своих детей верить в богов. Почитать – да, но не более. Я и сама разучилась. Иду в храм, склоняюсь перед домашним алтарем и… ничего не чувствую. Совсем ничего. А перед глазами – лицо Луция, при жизни и…
– Децим уехал? – быстро перебила Юлия, взяв ее под руку.
– Да. Веллея еще слаба.
– Что он сказал тебе? Пытался утешить? Ливия передернула плечами:
– Нет… Он был ошеломлен, как и все, кто нас знает. Никому не известна правда!
– Ливия, ты не виновата! Боги не оставили Луцию выбора. У него было больное сердце.
– Не боги, а я. Я сделала так, что у него не оказалось иного выхода, кроме как умереть. Он просто не смог бы с этим жить. И теперь я думаю, что тоже не сумею… существовать с тем, что совершила.
– Нет, – спокойно сказала Юлия, – ты должна. Слишком многие нуждаются в тебе. Ты сильная, ты справишься.
Ливия подняла глаза на подругу, и Юлия увидела ее прежний, «живой» взгляд. И еще – странную, жесткую, беспощадную усмешку.
– Люди, которые кажутся нам сильными, нередко просто черствы, равнодушны, нечутки к чужой боли.
Они в молчании дошли до портика Помпея и повернули обратно.
– Ты расскажешь сыну правду? – вдруг спросила Юлия.
– Нет, – ответила Ливия, просто и сразу, как будто только и ждала такого вопроса – Он никогда не примет другого отца. Я и без того разрушила все, что было создано на поверхности, неужели стану пытаться сломать основание?
– А… ему?
– Гаю Эмилию?
– Да.
Внезапно остановившись, Ливия долго смотрела в высокое и чистое осеннее небо, а потом неожиданно пнула землю носком башмака.
– Только ты и задаешь мне сегодня вопросы, Юлия. У меня их уже не осталось.
* * *
Поджидая Дейру, Элий едва не притаптывал от нетерпения. Она опаздывала, чего никогда не случалось раньше. Он уже должен находиться в конюшне: Аминий страшно разозлится, когда узнает, что он не пришел вовремя. Но даже не это было главным. В дни бегов, перед началом состязаний Элий всегда испытывал совершенно особое высокое напряжение, некий накал чувств, в эти часы он никогда ни о чем не думал, просто внимал своим ощущениям, набирался внутренних сил, после чего случалось так, что напряженный, почти на грани срыва риск оборачивался легкостью победы. И сейчас ему не хотелось нарушать привычного состояния.
Он не помнил начала своей жизни, никогда не задумывался и о конце, как не пытался искать ее смысл. Все, существующее в этом мире, для него было просто чередою картин, иногда – хороших, иногда – не очень. Что значила в его жизни Дейра? Элий помнил, как, будучи еще маленьким, спал за занавеской, по другую сторону которой сидела мать и шила. Там же горела лампа, и ее мягкий свет казался очень уютным. Тогда он, наверное, еще не знал, что это лампа и свет, но они неудержимо влекли его, и, проснувшись, он мог неотрывно смотреть туда, ни о чем не думая, тихо наслаждаясь… Вот и Дейра была для него чем-то согревающим душу, загадочным, отчасти странным и в то же время – жизненно необходимым.
Она вынырнула из толпы внезапно, словно раздвинув ее, и порывисто устремилась к нему.
– Привет!
– Привет. Ты опоздала. Я должен идти.
Ему очень не хотелось расставаться с нею. Ну, ничего, увидятся после бегов.
– Нет, нам надо поговорить. Прямо сейчас!
Дейра запыхалась; она чуть пошатывалась, как травинка на ветру, и ее высокая тонкая шея под разметавшейся копной волос выглядела беспомощной, словно ствол молодого деревца, с которого содрали кору. И все-таки в этой девочке явственно чувствовалась некая особая сила, сила жизни, полученная ею в наследство от предков, которые издавна вели борьбу за существование в жестоких дебрях Эсквилина.
Быстрым движением она откинула со лба черную прядь, на мгновение заслонившую сверкающие глаза.
– Кажется, у меня будет ребенок.
Они на мгновение замерли, почти не дыша, чувствуя кругом неистовое биение жизни: в ветре, в сотнях звуков, в беспорядочном движении толпы… А у них был свой, наполненный напряженной тишиною мир, и оба ждали, чем обернется неожиданно возникшее молчание.
Элий невольно сделал шаг к отступлению.
– Но ты не уверена? – сам того не желая, он задал извечный мужской вопрос.
– Нет, уверена!
– И… что?
– Что?! Женись на мне, как обещал, вот что! Я говорила тебе, говорила… А теперь!.. Иди к моему отцу, иди сегодня же, а не то я утоплюсь в Тибре!
Она сжала кулаки, на ее глазах вскипали злые слезы. Элий смотрел на нее почти с ребяческим изумлением, совершенно не представляя, что должен делать и говорить. Он заметил, что люди оглядываются на них, и предложил:
– Давай поговорим после бегов.
Он должен был с кем-то посоветоваться, немного подумать. Элий с трудом представлял, как приведет домой эту девушку. А как признаться матери?! Он был слишком молод для того, чтобы взвалить на свои плечи заботу о семье. Вероятно, Дейра что-то прочитала в его взгляде, потому как воскликнула в злобном отчаянии:
– Ты не хочешь, не хочешь! Он взмолился:
– Я должен идти, Дейра! Аминий…
– В Тартар твоего Аминия! Твоих лошадей и эти скачки!
– Все! – неожиданно жестко произнес Элий. – Поговорим потом.
И, резко повернувшись, исчез в толпе.
У него почти не оставалось времени, его колесница уже стояла в одном из сложенных из туфовых квадр просторных стойл, расположенных по дуге против полукруглой стороны цирка. Как и следовало ожидать, Аминий здорово пробрал своего воспитанника за опоздание. Элий хмуро молчал, разбирая вожжи. Сейчас он совсем не думал о бегах, просто выполнял привычные действия; его взгляд казался обращенным куда-то внутрь, и в движениях не было привычного огня.
Юноша даже несколько удивился, когда началось движение: он видел происходящее словно бы откуда-то со стороны. Казалось, колесницы распластались в длине и мчались, точно некие странные существа, разбрасывая ленты пыли.
Элий привык чувствовать нервную дрожь лошадей и замечал малейший сбой в ритме их ровного бега. Его взгляд всегда устремлялся туда, куда надо, и слух обострялся в нужный момент, а сжимавшие вожжи пальцы работали плавно, как пальцы музыканта. Он знал, в чем секрет победы: главное – уметь дать свободу внутреннему чутью.
В том и заключался его талант, отточенный и раскрывшийся благодаря выучке Аминия. Его душа летела через препятствия, увлекая за собою тело, и этот порыв в свою очередь каким-то чудесным образом передавался лошадям.
Но сегодня все было иначе. Сегодня он сомневался, отвлекался и… думал. Эти мысли были как острые, больно ранящие осколки, они мешали – он почти полностью выпал из происходящего, позволяя лошадям вольно нестись вперед. Лошади вынесли бы, но… существовали еще и люди. Внезапно одна из колесниц оказалась очень близко, немыслимо близко. Удар! Элий не успел увернуться. Он знал: нужно как можно скорее перерезать вожжи, и выхватил нож… Он вылетел из квадриги, и гул толпы словно бы тоже взмыл куда-то вверх.
Элий не помнил, как оказался на земле. Он только видел кровь, много крови, она растекалась вокруг, и песок жадно впитывал ее. Он хотел встать и не мог – это было как во сне, – и ему очень мешал бешеный рев зрителей, который – он чувствовал это – предназначался уже не ему. А кони били и били копытами в песок, квадриги совершали положенные круги, и цирковые служители, оттащившие юношу за край беговой дорожки, занялись им лишь по окончании забега. При падении Элий с размаху стукнулся головой о каменный столбик меты, и хотя кожаный шлем немного смягчил удар, лицо было залито кровью. Пришел Аминий; бегло осмотрев своего воспитанника, определил у него множественные переломы и сказал ожидавшим его решения служителям:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...