ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Я давно тебя не видела. Как ты поживаешь? Как твоя мать и Элий?
– Они здоровы. Мама прислала меня узнать, можно ли ей прийти поговорить с тобой, госпожа Ливия.
Щеки Ливий слегка порозовели.
– Конечно, пусть приходит, я буду рада увидеться с ней. Вы живете там же?
– Нет, теперь в другом месте. Нашли квартиру получше.
– Вот как! А твой отец, Элиар, он вернулся? Что о нем слышно?
– Ничего. Вот уже несколько лет мы не знаем, где он и жив ли вообще.
Ливия внимательно посмотрела на собеседника.
– Как же вы жили все это время? Твоя мать работала в мастерской?
– Нет, не получалось… – Он слегка замялся, потом сказал: – Быть может, мама сама расскажет о себе…
Карион выглядел растерянным и встревоженным, и Ливия прекратила спрашивать о Тарсии.
– А как ты? – промолвила она – Окончил начальную школу?
– И грамматическую тоже. За то, что я хорошо учился, мне подарили несколько книг.
Ливия улыбнулась.
– Ты пишешь стихи?
– Да, – просто ответил он. – И прошу богов не отнимать у меня вдохновение.
«Не отнимать! – подумала Ливия. – Каково! Многие были бы счастливы, если б боги подарили им хотя бы каплю…»
Она продолжала изучать его лицо. В этом юноше угадывалось сознание какой-то особой свободы, стремление не к счастью и не к покою, а к возможности жить по своему усмотрению. Этим Карион напомнил ей Гая Эмилия. Хотя, кажется, Гай был изначально разочарован в жизни, тогда как этот мальчик явно верил в свою удачу. И вместе с тем в нем чувствовалась незащищенность, некая опасная для него открытость.
– Боги уже сделали для тебя все, что могли, – сказала женщина, – они указали тебе путь. Пожалуй, стоит обратиться к людям. Конечно, тебе не избежать трагической борьбы с собой: таков удел всех смертных. А в остальном… мы должны тебе помочь. Ты что-нибудь прочитаешь… сейчас?
Карион согласился – без смущения, но и без лишней гордости прочитал два недлинных стихотворения, и Ливия наслаждалась плавным течением певучих строк. Все очень просто, никакого нагромождения украшений, а главное – настроение, искренность и неожиданно «взрослые» переливы чувств.
Ливия удивилась, как Тарсия смогла воспитать такого сына. Бывшая рабыня, пусть образованная, но… И как сумел этот мальчик написать такие стихи в трущобах Субуры! Не удержавшись, она задала вопрос и получила ответ:
– Случается, мир, в котором мы живем, изменяется сообразно тем мыслям и чувствам, какие мы испытываем в данный момент…
Женщина поняла: ему было даровано ощущение связи с неким другим, высшим миром, корни Кариона были там, а не здесь. И он знал то, что было скрыто от других людей; неутолимая жажда новых внутренних открытий и питала собой его творчество.
Внезапно Ливия представила, как жестокая рука судьбы берет это прекрасное, живое и сбрасывает с невидимого пьедестала в грязь, смешивает с жестокой толпой. И если он утратит свой дар, то будет несчастен, поскольку никогда не забудет ощущения легкости мысли, полета души.
Ливия была так очарована Карионом, что, забывшись, проговорила с ним более часа и под конец сказала:
– Хочешь пройти в библиотеку? У меня много новых книг.
Он радостно встрепенулся:
– Сейчас? О, да, госпожа!
– Прекрасно. Правда, я должна идти. Тебя проводит Аскония.
Ливия вызвала рабыню и велела ей отыскать девочку. Дочь пришла довольно быстро и, остановившись, вопросительно посмотрела на мать. В раннем детстве они с Карионом играли вместе, но теперь она лишь холодно кивнула в ответ на его дружеское приветствие.
Ливия сделала вид, что ничего не заметила. Она сказала Асконии:
– Ты помнишь Кариона? Покажи ему библиотеку.
Лицо девочки не дрогнуло; ничем не выразив своего неудовольствия, она пошла вперед по дорожке. Аскония всегда чутко улавливала разницу в положении людей и относилась к ним с той степенью уважения, какой они соответствовали. Ее серые глаза смотрели так, как будто видели человека насквозь, и в то же время ей не было дано постичь чего-то очень понятного и простого. Она была не по-детски рассудительна и серьезна, и иногда Ливий хотелось схватить дочь и растормошить. Маленький Луций был совсем другим.
Пять лет назад произошло великое переселение: семейство Ребиллов переехало в более просторный и богатый особняк отца Ливий, а дом Луция сдали одному сенатору, который был родом из провинции и не имел жилья в Риме. Спустя год после рождения внука Марк Ливий без сожаления оставил службу и занялся воспитанием маленького Луция. Луций-старший, которому не хватало времени заниматься с сыном, охотно предоставил мальчика Марку Ливию, и дед сам учил внука грамоте, читал ему историю, прививал необходимые знания, делал полезные подарки: маленький меч, игрушечный щит, деревянную лошадку, а недавно купил ворона, которого они вместе учили говорить. Мальчик был жизнерадостный, веселый, шаловливый, его любили все, от мала до велика. Марку Ливию исполнилось семьдесят лет – возраст весьма почтенный для римлянина, но он был еще бодр, обладал хорошей памятью и ясным умом. С некоторых пор он мало интересовался политикой, считая, что его время прошло: почти все сверстники и соратники умерли, и сама форма правления государством стала иной. Он любил сравнивать себя с островком, который захлестывают волны чужой, незнакомой жизни: с каждым годом все меньше остается знакомой, привычной земли, по которой с детства ступали ноги.
Что касается Луция, в последние годы он приобрел множество полезных знакомств и связей и уже не нуждался в помощи Марка Ливия. Он вошел в состав обновленного сената, поскольку все это время оставался на стороне Октавиана. «Я с тем, кто в Риме, управляет государством, а не развлекается с женщиной в Александрии», – презрительно говорил Луций. Он спокойно относился к разрушениям и войнам, считая, что падение и гибель чего-то прогнившего и древнего могут стать залогом новой, лучшей жизни и государственного строя.
Некоторое время после ухода Кариона Ливия пребывала в состоянии почти безотчетного блаженства, как после приятного сна, и хотя потом это чувство прошло, память о нем осталась – она сохранила ее вплоть до того момента, когда пришла Тарсия.
Гречанка явилась на следующий день – Ливия радостно приветствовала ее. Бывшая рабыня была неплохо одета и вовсе не выглядела нищей обитательницей Субуры. Ее волосы горели все тем же непроходящим, хотя и не слишком уместным пожаром, обрамляя поблекшее лицо, с которого словно бы стерлись отражения каких-то чувств.
– Я не должна была приходить, это все из-за Кариона, – негромко произнесла гречанка, продолжая стоять, хотя Ливия давно пригласила ее сесть.
– Куда ты исчезла? Почему перестала меня навещать?
– Я приходила, но меня не впустили, – отвечала Тарсия. – Раб-привратник сказал, чтобы я больше не являлась в этот дом. Мол, господа не желают меня видеть.
Ливия стиснула пальцы. Вне всякого сомнения, это было сделано по приказу Луция.
– И ты поверила, что я… Тарсия покачала головой:
– Нет, не поверила, но у меня не было никакой возможности тебя увидеть. Не могла же я целый день стоять у ворот, да и идти против твоего мужа…
– Понимаю. Не будем об этом. Лучше скажи, как ты жила?
– Плохо… в основном. Два года назад, если помнишь, была суровая зима: мы сильно мерзли, потому что не хватало денег на топливо. Крысы бегали по полу, не боясь нас… Мы не успели попасть в списки тех, кто имеет право на даровой хлеб, потому в начале зимы почти голодали. А потом мальчики заболели какой-то непонятной болезнью с сыпью по всему телу и еле выжили. От Элиара не было никаких вестей, и он перестал присылать деньги. Я не смогла устроиться в мастерскую, да и как бы мальчишки стали расти без присмотра, особенно Элий… Я просто не знала, что делать.
Гречанка замолчала, и Ливия поняла: она думает о том, о чем будет рассказывать дальше. Да, Тарсия вспоминала, вспоминала, как металась по всей Субуре, пытаясь найти хоть какого-нибудь лекаря, а потом и сама заболела. Ее тело пылало от жара, в голове была пустота, руки ослабли, ноги подгибались, и наконец она слегла.
Она принялась говорить, а Ливия сидела, не шелохнувшись, и слушала. Гречанка говорила спокойно, но каким-то безнадежным тоном, и Ливия со щемящим чувством глядела на столь знакомую горестную нежность губ и пронзительное выражение глаз своей бывшей рабыни.
– Да, этот человек привел врача и какую-то женщину, которая ухаживала за мной и за мальчиками, пока я не встала. Я была так слаба, и во мне оставалось так мало жизни, что я просто не могла сопротивляться тому, что меня окружало. А потом я подумала, что мне нужны деньги для Кариона, я должна выучить моего драгоценного мальчика, иначе потеряю всякое право называться его матерью. И мне становилось так страшно при мысли о том, что дети будут голодать… У меня была возможность избавить их от этой угрозы. Я только сказала Мелиссу, что не хочу жить с человеком, который занимается какими-то темными делами, – ведь у меня растут сыновья. Тогда он с усмешкой приподнял мою голову за подбородок и долго смотрел в глаза, а когда пришел в следующий раз, то сказал, что устроился смотрителем хлебных складов на берегу Тибра.
– Он жестоко обращается с тобою?
– Нет. И ничего для себя не требует. Нехитрый ужин, простая одежда, ну и… Хотя, случается, неделями не прикасается ко мне. Мы мало разговариваем. Я не слишком хорошо понимаю, зачем ему нужна, да он и сам едва ли это знает. Иногда он сидит и смотрит в одну точку, и словно бы о чем-то думает с таким выражением лица, что к нему боишься подойти.
Ливия поднялась с места и вновь с силой сплела пальцы.
– Веселая у тебя жизнь! А дети? Как ко всему этому относятся твои мальчики?
– Карион многое понимает… Без денег Мелисса он не окончил бы грамматической школы, не читал бы книг. Мелисс не подает виду, но ему нравится этот мальчик. И он никогда не спрашивает, зачем мне деньги, просто дает и все. Он к ним равнодушен. Он равнодушен… ко всему. – Она помолчала, потом тяжело произнесла: – С Элием сложнее, он избегает Мелисса, старается поменьше бывать дома, и мне трудно с ним сладить.
Немного помедлив, Ливия задала неизбежный вопрос:
– А если вернется Элиар?
На что гречанка произнесла жестко и сухо:
– Зачем мне думать об этом, госпожа? – А после резко перевела разговор на другое: – Если ты помнишь, я пришла из-за Кариона.
– Конечно. И у меня есть кое-какие мысли. Не знаю, получится ли то, что я задумала. Мне нужно немного времени. Придется съездить в Афины. Вместе с твоим сыном. Но сначала я должна поговорить с Луцием.
– Я еду в Афины! – сказала Ливия мужу, когда они остались одни после ужина. – И, если позволишь, возьму с собой Асконию. Луций еще мал, а ей будет полезно побывать в Греции.
Луций-старший молча смотрел на жену, не выказывая ни удивления, ни возмущения. Ему исполнилось сорок семь лет, и в заметно поредевших русых волосах сверкали серебряные нити, а резкие линии вокруг рта придавали его лицу презрительное высокомерное выражение.
Ливия говорила, а он терпеливо слушал. Потом спокойно произнес:
– Зачем тебе это нужно?
Ливия беспомощно пожала плечами. Она не слишком хорошо представляла, как продолжать разговор. Внезапно ее взгляд упал на стенную живопись, изображавшую ветви лавра и лебедей – священных птиц Аполлона.
– Взгляни, разве не искусство создает вокруг нас второй мир, населенный героями и богами, изображающий действительность так, как угодно нам самим? И если я вижу перед собой нечто созданное богами для радости людей, и могу спасти это чудо…
Луций усмехнулся:
– Вот пусть об этом и позаботятся боги.
– Боги не смогут устроить Кариона в риторскую школу.
– Ты – тоже, – веско заметил Луций.
– Почему? Он родился свободным. Он римский гражданин. Его пропуск в высший мир – стихи. В Афинах еще остались люди, ценящие настоящее искусство. – И поскольку Луций продолжал молчать, спросила: – Разве тебя не волнует поэзия?
Он пожал плечами.
– Я все понимаю… умом. Но не более того. Наверное, я просто иначе создан. – И, видя выражение ее глаз, прибавил: – Полагаю, в этом деле, как и в любом другом, все решают деньги.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...