ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Хотя он всегда был предупредителен с Ливией, почти никогда не возражал и не отказывал, если она высказывала какое-то суждение или обращалась к нему с просьбой, порой у молодой женщины создавалось впечатление, что его поступками руководят не чувства, а тщательно продуманный расчет. Пусть ему не были нужны другие женщины, но не была нужна и она – как единственная и неповторимая в этом мире, чьи душа и сердце не похожи на души и сердца других людей.
Кто скажет, что истина не сиюминутна? И какие странные формы она порой принимает! Лишь живя с Луцием, она по-настоящему осознавала ценность былых отношений с Гаем, хотя знала, что неистовая и нежная любовь к нему будет всегда неотделима от чувства вины и глубокой безымянной печали. Молодая женщина усмехнулась. Кто бы смог понять ее и сейчас, и тогда, когда она вновь сошлась с мужем!
Видя, что мужчины увлеклись разговором, Юлия встала со своего места, подсела к Ливий и показала на плиссированную оборку ее столы – институ, расшитую жемчугом и золотыми блестками.
– Красивая вышивка!
Молодая женщина кивнула. Это был подарок Тарсии. Как патрицианке, Ливий не подобало посещать бедняцкие кварталы, потому она не навещала гречанку: Тарсия приходила сама, раз в две-три недели или даже чаще, одна или со своими мальчиками. Поскольку Элиар исправно высылал ей большую часть того, что ему платили в легионе, Тарсия смогла уйти из мастерской и лишь изредка брала работу на дом: у нее без того хватало забот с хозяйством и детьми.
Старшему мальчику, Кариону, исполнилось семь лет, это был на редкость воспитанный, умный и милый ребенок. Он рано научился читать; Ливия всегда провожала его в библиотеку, давала ему любые свитки и даже позволяла уносить их с собой. Зато младший, Элий, доставлял Тарсии немало огорчений: неуемный, драчливый, в свои четыре года он был настоящим бедствием для соседей – вести о его проделках, случалось, доводили гречанку до слез.
– Децим не приехал? – спросила Юлия, и Ливия снова кивнула.
Да, Децим прислал подарок. Но не приехал. Его жена Веллея родила мертвого мальчика, что крайне огорчило Марка Ливия, который мечтал о внуке.
Ливия вздохнула. Да, истина жестока, и хотя все они были достаточно сильными, все-таки не умели смотреть ей в глаза. Отец совершил большую ошибку, отослав сына из Рима, подрубив ему крылья. Что с того, если они позволяли Дециму всего лишь порхать по жизни, а не несли к некоей высокой цели? Зато теперь он прозябал в жестоком равнодушии и к себе и к другим…
– Пойдем в перистиль? – предложила Юлия, легко коснувшись руки подруги. – Я хочу кое-что сказать.
Они вышли из дома. Лунный свет походил на дым, под ним тускло белела земля, а лицо Юлии выглядело холодным, чужим. Но вот она повернула голову, и тут же ярко сверкнули белки глаз, а гладкая смуглая кожа матово засветилась в обрамлении почти сливавшихся с темнотою черных волос.
– Ты весь вечер такая странная, – сказала Юлия. – Снова думаешь о нем?
Ливия зябко передернула плечами. Если даже Юлия задает такие вопросы, значит… это очень заметно. И она ответила просто:
– Да.
Потом замолчала. Порой человек не ведает своих сил, да и слабостей тоже. Ей в самом деле было хорошо и спокойно, когда она не думала о своих чувствах, хотя всегда знала, что они есть, – пусть даже где-то там, в самом далеком уголке души. Если б они исчезли совсем, она, наверное, ощутила бы нечто страшное: ненужность своей дальнейшей жизни. О нет, она продолжала бы жить, потому что нужна Асконии, да и другим людям, потому что просто не хотела умирать, и все-таки один из основных смыслов ее жизни исчез бы навсегда. Хотя, возможно, тогда ее существование стало бы менее трагичным, более простым…
– Иногда мне кажется, его давно нет в живых, – сказала Ливия.
– Ты в это веришь? – спросила Юлия, глядя на подругу так, будто увидела в ней нечто необычное.
Нет, Ливия не верила. Она никогда не верила в безнадежность. И даже теперь где-то в глубине души была уверена в том, что жизнь будет до бесконечности творить чудеса.
– Самое страшное, что, вероятнее всего, я никогда не узнаю правды.
– Узнаешь, – сказала Юлия, беря ее под руку и увлекая по темной дорожке. – Я не хотела тебе говорить, вернее, мне запретил Клавдий. Он видел Гая Эмилия, когда ездил в Путеолы, и они разговаривали. Так что Гай жив.
Ливия уставилась на подругу широко раскрытыми непонимающими глазами.
– Прошел почти целый год! Почему ты молчала!
– Гай Эмилий просил Клавдия не говорить тебе об этой встрече.
– Значит, Клавдий сказал, что я вернулась к Луцию?
– Что же еще он мог сказать!
У Ливий перехватило дыхание. Она долго молчала, наконец промолвила:
– Я боюсь того, что могло случиться потом.
– Понимаю, о чем ты думаешь, – сказала Юлия – Полагаешь, он мог сделать это из-за тебя?
– Не только. Он потерял все, все, чем жил прежде.
Юлия возразила:
– Человек никогда не теряет все. И даже если такое все же случается, в его жизни обязательно появляется что-то новое. Поверь, хотя все ругают жизнь, никто не хочет умирать. Если люди и желают принять смерть, то лишь в случае тяжелой болезни, во время жестокой пытки голодом или болью, когда муки тела помрачают разум. Все остальное можно пережить.
– Ты говоришь как человек, который никогда не испытывал глубокого душевного горя. И потом женщине проще так рассуждать, она от природы – хранительница жизни.
Они вернулись в дом. Юлия, высокая, горделиво-статная, подошла к своему мужу.
«Хорошо ей», – подумала Ливия. Она впервые позавидовала подруге, жизненное пламя которой всегда горело ровно, без безумных вспышек: потому она меньше теряла и никогда не пыталась повернуть время вспять.
Проводив гостей, Ливия вернулась в дом и прошла в спальню. По вечерам она чувствовала себя куда уютнее здесь, а не в больших помещениях, где стены будто бы растворялись в высоте подпираемых лесом колонн великолепных каменных сводов.
Она медленно снимала украшения, складывая их в шкатулку, когда вошел Луций и остановился, глядя на жену. Взгляд его серых глаз излучал спокойствие и… беспощадное самообладание.
– Тебе понравились подарки? – спросил он.
– Да. Спасибо.
– Ты устала?
– Не особенно.
Луций опустился в кресло и замер. На нем была тяжелая праздничная одежда, он не снял даже высоких кожаных башмаков.
– Не пора ли нам подумать о сыне? – вдруг сказал он. Ливия вздрогнула и повернулась.
– Почему ты говоришь об этом сейчас?
– Три года назад ты просила подождать, пока не подрастет Аскония. Ей уже пять лет. А тебе исполнилось двадцать пять.
– Это не так много. Я совершенно здорова, могу родить ребенка и через несколько лет, – ответила Ливия, а потом прибавила: – Я не способна решать все так, как ты, – разумом.
Луций усмехнулся, его стальные глаза холодно блеснули.
– Я не решаю разумом. Человеческий разум слаб – беспощадная неотвратимость судьбы превращает все его помыслы в тщетную суету. Просто я искренне этого желаю, к тому же Марк Ливий хочет увидеть того, кто станет наследником нашей семьи.
– Веллея тоже может родить сына.
– Не уверен. Первый мальчик умер, и за минувшие полтора года она не зачала.
– Это ни о чем не говорит. Веллее еще нет двадцати. Все впереди. У нее будут дети.
– Зато мне скоро сорок… Не много, но и не мало.
– Хорошо, – сказала Ливия, – я не против. Только мне бы хотелось куда-нибудь съездить. Помнишь, ты обещал, что мы отправимся в Грецию, в Египет, но мы так нигде и не побывали!
– У меня было много неотложных дел.
– Понимаю. Год выдался тяжелым: выступления, выборы. Зато теперь ты можешь позволить себе немного отдохнуть. Возьмем Асконию и поедем…
– В Грецию?
Ливия облегченно вздохнула.
– Да. Я там еще не была. Луций сделал паузу.
– Была.
Ливия почувствовала укол в сердце. Он помнит. И будет помнить всегда. Она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза – излюбленный прием, против которого он был бессилен.
– Да, но не так. И не с тобой. Луций встал, скрипнув креслом.
– Хорошо, – бесстрастно произнес он. – Можешь собираться. Думаю, мы сумеем выехать через несколько дней.
…Пурпур и золото солнца, пепел теней, сказочно-нежные краски храмов, напряженно-скованные позы статуй, многолюдные площади, ряды лавок и навесов, разносчики с корзинами и рабы-водоносы, крики мальчишек, гул толпы… Масса кустов и деревьев, белые дома с толстыми стенами и обнесенные заборами сады, сверкание неба и темные силуэты гор на горизонте. Афины…
«Афины прекраснее всех городов мира», – писал ученик Аристотеля, греческий историк и философ Дикеарх.
«А миром правит Рим», – подумал Гай Эмилий.
Он посмотрел на Клеонику. Рада ли она тому, что вернулась в свой родной город? Да, наверное, рада, хотя… Он знал, что, идя рядом с ним, она не замечает ни времени, ни дороги, ни палящего солнца, ни окружающих людей. И Гай не мог понять, хорошо это или плохо.
Клеоника была красива – ярко блестящие глаза под длинными загнутыми ресницами, иссиня-черные, стянутые в тяжелый пучок волосы, природная грация всех движений. Она очень тонко чувствовала и многое понимала без слов, рядом с нею было хорошо молчать и думать о своем.
Невольно он вспомнил, как впервые увидел ее, вспомнил, с чего начался этот новый отрезок жизни.
…Гай Эмилий лежал на кровати и рассеянно слушал, что говорит врач-грек. Его глаза глядели странно, будто ничего не видя, он не двигался и молчал.
Наконец врач сказал, что уходит, зайдет завтра.
– Я тоже пойду, – произнес стоявший у дверей Мелисс. И тогда Гай неожиданно промолвил:
– Останься.
Когда грек удалился, Мелисс нехотя приблизился к постели Гая.
– Наверное, я должен поблагодарить тебя, – заметил Гай, все также глядя в никуда, – но скажу другое: зря ты это сделал.
– Значит, нужно было дать тебе умереть?
– Именно этого я и хотел.
– Почему? Разве жизнь так плоха?
– Не знаю. Возможно, она очень хороша, только у меня больше нет сил жить.
– Когда я увидел тебя на корабле, сразу понял, что ты можешь решиться на это, – помолчав, заметил Мелисс, – потому и пришел.
Гай закрыл глаза. Когда-то у него была мечта, мечта о самом себе, – она развеялась, как дым, и мечты о собственном будущем тоже потерпели крах. Прежде его вовсе не пугала мертвая реальность, он существовал в живом воображаемом мире, а теперь и этот мир померк. Он мог бы его сохранить благодаря любви Ливии, но Ливия исчезла из его жизни и, скорее всего, навсегда. Ливия… Конечно, пора взросления, превращения из юной девушки в женщину оставила в ее Душе свои следы, и все же Гая до последнего момента восхищала ее живость и независимость в сочетании с искренностью. Ему недоставало ее каждодневного присутствия, близости души и ума… Ливию не мог заменить никто.
– Ты кого-нибудь любил? – неожиданно спросил он Мелисса. – У тебя были близкие люди или ты всегда существовал вот так, сам по себе?
Тот усмехнулся и переступил с ноги на ногу.
– Не родился же из камня! У меня была мать, наверное, она любила меня, а я – ее, хотя тогда я, пожалуй, этого не понимал. А потом… Жажда обладания – это и есть любовь. Она обвивает, как ползучее растение, отравляет и сушит. Избавляйся от нее, если можешь, вот что я хочу сказать. Она мешает жить и наслаждаться всем остальным.
– Даже деньгами?
– Деньги – это как мост к какому-то берегу. Сами по себе они ничего не значат.
– А ты видишь этот берег?
– Мой берег – это та земля, на которой я стою сегодня. Что будет завтра – не знаю. Я всегда так жил. А ты не сумеешь. Потому уезжай отсюда. Не хочешь возвращаться в Рим, отправляйся в Афины или еще куда-нибудь.
– Да, наверное, я так и сделаю, – сказал Гай.
В какой-то момент он все-таки понял: придется вернуть жизни долг, расплатиться за то, что он довольно долго шел вперед, не испытывая трудностей, ни о ком не заботясь. Он должен чем-то заняться – пусть даже таким делом, о каком прежде не помышлял.
– Нужно, что б кто-нибудь находился при тебе, пока ты окончательно не поправишься, – сказал ему Мелисс. – Я пришлю одну рабыню, она умеет приготовлять разные снадобья и отвары и очень искусна в лечении ран.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73

загрузка...