ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Особенно часто он упоминал какую-то Люду, не то билетершу в кино, не то продавщицу. Между прочим, эта Люда, как поняла Ната, замужем…
– Люда? – внезапно перебил ее Скворецкий. – Это точно – Люда? Вы, часом, имя не перепутали? Нет? Так, так, любопытно… Ну, ну, продолжайте, простите, что перебил.
– А что продолжать? Я уже все сказала.
– Ну, положим, далеко не все, – вмешался Горюнов. – Где же теперь Гитаев с Малявкиным? Куда девались профессор и Ева Евгеньевна?
– Да, да, правильно. Про главное я и забыла…
Ната продолжила свой рассказ. Самое страшное началось во вторник, три дня тому назад. В этот день Малявкин и Гитаев сделали, как они говорили, «вылазку» за продуктами. Такие «вылазки» за время своего житья у Варламовых они совершали не раз. Куда и как они ходили, где добывали продукты, Ната не знала, но каждый раз они возвращались с полным «сидором». На этот раз, однако, все повернулось иначе, не так, как всегда.
«Вылазка» занимала у Гитаева и Малявкина обычно час-полтора, но в этот день они не вернулись ни через два, ни через три часа. Надвигался вечер, а их все не было. Тетушка не находила себе места. Ната никак не могла понять ее тревоги. Ну, задержались и задержались – что здесь такого? Люди же находятся в Москве в командировке; могли они наконец вспомнить о своих обязанностях и заняться делом?
Тетушка, однако, и слушать Нату не стала: «В командировке находятся? Делом занялись? Девчонка! Что ты можешь знать! Ничего ты не понимаешь!»
Малявкин появился под вечер, когда начало смеркаться, и пришел один, без Гитаева. Через черный ход. (Вообще они с Гитаевым часто пользовались черным ходом, даже свои ключи завели.) Вид у него был какой-то странный, встрепанный. Пуговицы на гимнастерке оборваны, на ладонях – ссадины. Ната было спросила, уж не подрался ли он с кем, но Борис ничего толком не сказал, только буркнул в ответ что-то невразумительное.
Тетушка? Тетушка так и кинулась к нему и увела скорее в спальню. Там они и заперлись. О чем они говорили, Ната не знает, но пробыли они в спальне минут десять пятнадцать. Не больше. Когда вышли, на тетке лица не было, а Борис стал сразу прощаться. Ната спросила его, где Гитаев, а он как-то странно посмотрел на нее и нехотя сказал: «Вернулся обратно. В часть. Его отозвали…» И тут же поспешно ушел. Едва за Борисом закрылась дверь, как Ева Евгеньевна кинулась на тахту, уткнулась лицом в подушку и словно замерла. Потом поднялась, села, приложила ладони к вискам и начала раскачиваться из стороны в сторону. А сама все стонет, стонет. Ната даже испугалась, спросила, не помочь ли чем, а тетка посмотрела на нее пустыми глазами и говорит: «Чем же поможешь? Ничем ты не можешь помочь. Никто не поможет. Пропали мы, пропали… Что теперь делать?»
К приходу Петра Андреевича она, однако, несколько пришла в себя. Как показалось Нате, дядя ничего и не заметил, только, хотя виду и не показывал, был счастлив, что вечер прошел без «квартирантов», что и ночью они не появились.
А сегодня новая напасть. Профессор явился с работы рано, как никогда не бывало, мрачнее тучи. И молча начал ходить по столовой из угла в угол. Ну, тут Ева Евгеньевна пристала к нему с расспросами: «Скажи, что у тебя стряслось?» Ната была в это время в столовой. И все слышала.
То, что рассказал дядя, было совсем непонятно. Один верный человек в институте (кто именно, дядя не сказал) сообщил Петру Андреевичу под строжайшим секретом, что его, профессора Варламова, персоной интересуется НКВД. Ему, «верному человеку», доподлинно известно, хотя и узнал он об этом случайно – услышал один разговор…
«Все ясно, – ледяным тоном произнесла Ева Евгеньевна, – тебя собираются арестовать».
«Меня? Арестовать? – возмутился профессор. – Помилуй, Евочка, что ты говоришь? С какой стати?»
«Откуда я знаю, это неважно, но это так. Иначе для чего им тобой интересоваться, если они не решили тебя арестовать? Кстати, я не хотела тебе говорить, не хотела беспокоить, но одно к одному: у Бориса и Гитаева тоже неприятности. Крупные. Но как, как эти могли дознаться, что Малявкин и Гитаев жили у нас? Как?»
«Да разве в этом дело – как? – взорвался профессор. – Говори толком, что твои постояльцы натворили? Давно они мне не нравятся».
«И скажу, – спокойно ответила Ева Евгеньевна. – Все скажу. Только…» – Она кивнула в сторону Наты, растерянно замершей возле буфета.
«Да, да, девочка… – поспешно сказал профессор. – Ты лучше иди. Иди. Побудь в другой комнате. Нечего тебе все это слушать. Незачем».
«Но…» – попыталась возразить Ната.
«Никаких „но“! – решительно перебила Ева Евгеньевна. – Не спорь. Нет сейчас у нас времени с тобой препираться. Слушай, что тебе говорят. Иди».
О чем говорил Петр Андреевич с Евой Евгеньевной, Нате неизвестно. Она может только догадываться. Во всяком случае, когда ее позвали в столовую, Петр Андреевич был донельзя растерян, тетушка же вела себя энергично. Надо полагать, она все давно продумала и нашла выход. Сообщение профессора, что им интересовалось НКВД, только ускорило осуществление принятого решения.
«Вот что, Ната. Ты уже взрослая, ты все должна понять, – сказала Ева Евгеньевна, едва Ната вошла в столовую. – Нам с Петром Андреевичем, вернее, Петру Андреевичу грозит страшная опасность: его, а возможно, и меня собираются арестовать. Нам придется бежать. Скрыться…»
«Евочка, – робко вставил профессор, – а может…»
«Нет, – жестко сказала Ева Евгеньевна. – Нет и нет. И не думай, Петр Андреевич. Все решено. Где мы будем, Натя, я пока не могу тебе сказать, но ты не волнуйся и, главное, кто бы тебя о нас ни спрашивал, молчи. Уехали, мол, и всё, ты ничего не знаешь. Поняла? Мы… Мы тебе скоро позвоним. Теперь же…»
– Ну, – закончила свой рассказ Ната, – все это произошло часа за полтора, за два до вашего прихода. Ева Евгеньевна тут же начала собирать вещи, что-то укладывать, перекладывать. А дядя все ходил, все ходил по комнатам как потерянный. Пробовал было вот тут, на тахте, что-то читать, только ничего не вышло. Опять принялся ходить, ходить… Уйти они решили завтра с утра, а тут – ваш звонок. Вот и все.
– У меня несколько вопросов, – сказал Скворецкий. – После того дня, после вторника, Малявкин у вас не появлялся? С тетушкой вашей больше не встречался, не беседовал?
– Борис? Нет, не появлялся. А с тетушкой… С тетушкой – не знаю. Может, где и встречался, может, по телефону разговаривал.
– Где он сейчас, куда от вас ушел, вы не знаете? – спросил Горюнов.
– Понятия не имею. Он стал такой скрытный, такой странный… Скажите: Борис – дезертир? Или… или что-нибудь еще? Хуже?
– Дезертир? Или хуже? А что хуже, что вы хотите сказать? Что-то я вас не совсем понимаю. Впрочем, попытаюсь ответить на ваш вопрос, – сказал Скворецкий. – Мы не знаем, дезертир ли Малявкин, почему он себя так странно, как вы рассказываете, вел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88