ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А если его жажда мести была чистейшим притворством? Изображать лютую ненависть к тому самому врагу, который погубил ее отца и брата, — можно ли было изобрести лучший способ втереться к ней в доверие?
Для Аракаси с его непревзойденным даром изменять обличья и повадки не составило бы ни малейшего труда сыграть такую роль.
Мара закрыла глаза, воскрешая в памяти ее беседы с Аракаси за эти годы. Этот человек не мог ее предать!.. Или все-таки мог? Она вздохнула. Сердце говорило ей, что Аракаси не мог быть агентом Минванаби. Ненависть мастера к Тасайо и всей его семье проявлялась не раз, и весьма убедительно. Ну а если мастера сумел переманить кто-то другой? Вдруг Аракаси соблазнился предложением, которое обеспечивало ему более выгодные позиции для борьбы против Минванаби? А тогда почему бы не допустить, что в качестве расплаты за эти новые возможности от мастера потребовали предать Акому?
Мара так сильно сжала кулаки, что на ладонях остались белые отметины от ногтей. Если мастер тайного знания оказался предателем, то все усилия Мары можно считать потраченными впустую. Вот когда пригодилась бы воркотня Накопи: прислушайся Мара раньше к ее советам — и многих ошибок удалось бы избежать.
Но от старой женщины теперь остался лишь пепел, прах среди праха множества предков Мары, честь которых нынешняя властительница обязана была сохранить.
Она снова изводила себя вопросом: как могло у нее возникнуть и укрепиться столь глубокое, безотчетное чувство душевного родства с человеком, который желал ей зла? Как это могло случиться?
Ночь не давала ответов.
Мара уронила руки на колени и взглянула на отброшенное ею перо. Хотя вокруг ярко горели лампы, а лучшие воины стояли на страже около ее дверей, она чувствовала себя загнанной в угол. Дрожащей рукой Мара потянулась за пером и пергаментом, соскребла с острия пера высохшие чернила и обмакнула его в чернильницу. Как того требовали правила официальной переписки, Мара начала с того, что вывела в центре верхней части листа имя Камацу, главы дома Шиндзаваи, после чего опять надолго застыла в оцепенении не в силах заставить себя продолжать. Однако и передоверить писарю столь важную миссию она не имела права.
Обещание, данное Накойе, было священным. В конце концов, снова взявшись за перо, Мара собственноручно написала составленное в подобающих выражениях брачное предложение. В нем содержалась просьба к Хокану, досточтимому сыну господина Камацу, считать недействительным ее прошлый отказ и принять ее руку, чтобы стать консортом-соправителем Акомы.
Слезы уже застилали глаза Мары, когда она дошла до последней строки, поставила подпись и приложила фамильную печать. Быстро сложив и запечатав документ, она хлопнула в ладоши, вызывая слугу, и сдавленным от волнения голосом дала указание:
— Срочно отправь эту депешу брачным посредникам в Сулан-Ку. Они должны как можно скорее доставить ее в Шиндзаваи, господину Камацу.
Слуга с поклоном принял пакет:
— Госпожа Мара, твое приказание будет выполнено, как только начнет светать.
Мара хмуро сдвинула брови:
— Я сказала — срочно! Найди посыльного и пусть немедленно отправляется в дорогу!
Слуга распростерся на полу:
— Воля твоя, госпожа.
Нетерпеливым взмахом руки Мара отослала его прочь. До рассвета было еще далеко, и слуга бросил быстрый недоуменный взгляд в сторону сада, погруженного во мрак. Властительница не заметила этого взгляда, впрочем, если бы и заметила, то не стала бы отменять приказ: если предложение о брачном союзе с Хокану не будет отправлено сию же минуту, то, возможно, оно вообще никогда не будет отправлено. У нее просто не хватит решимости.
Она боялась, что до утра успеет передумать. Пусть уж лучше курьер несколько часов потомится в темноте, дожидаясь, пока проснется посредник, — зато, по крайней мере, не будет нарушена клятва, данная перед трупом Накойи.
Комната вдруг показалась слишком душной, а запах цветов акаси — приторно-сладким. Мара резко отодвинула в сторону письменную доску. Подгоняемая непреодолимым желанием увидеть Кевина, она рывком поднялась на ноги и торопливо направилась по освещенным коридорам мимо бдительных часовых в то крыло дома, где находилась детская.
Войдя в детскую из ярко освещенного коридора и смахнув вновь подступившие слезы, Мара подождала, пока глаза привыкнут к темноте. В воздухе стоял сильный едкий запах целебных трав и эссенций. Красновато-медный свет келеванской луны, проникающий сквозь стенную перегородку, обрисовывал темные силуэты воинов, шеренгой стоявших вдоль стены с наружной стороны дома.
Но их внушительное присутствие не могло внести умиротворение в растревоженную душу Мары. Она подошла к циновке, где лежал Кевин. В темноте белыми пятнами выделялись его повязки. Судя по неловкой позе и перекрученным простыням, его сон был беспокойным. Она перевела взгляд на сына и прислушалась к его ровному дыханию. Айяки крепко спал, обхватив руками подушку. Порез у него на шее заживал быстрее, чем раны Кевина, хотя не приходилось ожидать, что в памяти мальчика скоро изгладятся следы, оставшиеся после нападения убийцы.
С облегчением удостоверившись, что по крайней мере сейчас он не мечется от очередного кошмара, Мара осторожно, чтобы не потревожить его, шагнула к циновке Кевина. Она опустилась на колени и попыталась высвободить возлюбленного из тесного клубка сбившихся простыней.
От ее прикосновения он пошевелился и открыл глаза.
— Госпожа?..
Мара заглушила его шепот, прижав к его губам свои. Кевин потянулся, и его левая рука обвила ее стан. С силой, которой трудно было ожидать от человека, получившего столь тяжелые раны, он привлек Мару к себе.
— Я скучал по тебе, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. Его рука не утратила сноровки: несколько движений — и легкий домашний халат властительницы распахнулся.
Пытаясь скрыть печаль под видом беспечности, Мара с нарочитой строгостью заявила:
— Мой лекарь грозил ужасными последствиями, если я подойду к твоей постели, начну тебя соблазнять и ты из-за меня нарушишь его предписания. Он сказал, что твои раны еще могут открыться.
— Да пропади он пропадом со своими назиданиями, — добродушно возмутился Кевин. — Он мне не бабушка, и нечего ему меня точить. Мои раны ведут себя вполне прилично, пока он вдруг не надумает в них поковыряться.
От мидкемийца исходили надежность и тепло. Он погладил ее по груди, а потом привлек к себе:
— Ты — мое лекарство. Только ты одна.
Приступ острой тоски и вспышка желания, накатившие одновременно, заставили Мару вздрогнуть. Она переборола мучительное искушение вернуть назад брачный контракт, отправленный к Хокану, и еще сильнее прильнула к ненаглядному варвару.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 204 205 206 207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218 219