ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И женщины эгоизм человечества, ведущий в конечном счете к погибели самое жизнь, превратили в нерассуждающий и бесстыжий пафос любви. Любят же они при этом прежде всего самих себя.
Григорий шел рядом с женщиной, чтобы иметь возможность постоянно видеть ее лицо, следить за сменой ее настроений. Вынеся свой приговор, он увидел, что Вера уныло насупилась, обмякла, как если бы со всякой любовью в ней теперь было покончено.
- Не только в любви дело, а спасения в ней, может быть, и вовсе никакого нет... Я могла бы напомнить Виктору о работе, - заметила она с загадочной усмешкой.
- Работа, да... но до определенного предела, а когда кризис? Честолюбие свойственно любому мужчине, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что мужчина с притупившимся честолюбием перестает быть мужчиной. Это известно. Но когда кризис, Вера? Когда человек душераздирающе вопит оттого, что не находит себя и что окружающие недостаточно, на его взгляд, ценят его достоинства? Когда сердце человека разрывается на части потому, что он не стал поэтом, хотя, черт возьми, непонятно, почему он должен был им стать? Тут уж случайно оказавшейся рядом женщине не остается ничего иного, как вложить в свою улыбку сочувствие, поиграть бровями в намеке на некие таинства, всем, впрочем, отлично известные. Но спасает ли эта женская любовь? Она приносит успокоение, утешение, забвение, это верно, но она не поднимает, не возвышает. Она не способна дать ничего лучше тех даров, которые принесло бы удовлетворенное честолюбие. И женщина понимает это изначально, она видит это яснее мужчины, на минуту опьяневшего от любви. В конце концов она видит, что не в состоянии дать ничего, кроме себя самой, своего тела. Но сначала надо еще довести мужчину до состояния, когда он, и протрезвев, уже не захочет вернуться к прежним своим привычкам и мечтаниям. Надо навалиться на него, ловко показывая всю прелесть и соблазнительность своих форм...
- Ну хватит! - перебила Вера с досадой. - Это старая песня!
Григорий усмехнулся, довольный, что вывел ее из себя. Ему хотелось знать, скольких любовников она имела. Необходимо было как-то закруглить мысль о ней, но, уносимый потоком слов, он то и дело проскакивал мимо поворотов, которые привели бы к такому закруглению.
- Песня старая, - любезно согласился московский гость, - но зачем же отказываться от нее? В ней много правды, правды, которая будет всегда. Она как нельзя лучше иллюстрирует то блуждание по замкнутому кругу, о котором говорил твой брат. Отношения между мужчиной и женщиной - что же в конечном счете важнее их на земле? Но если и они не ведут к просветлению, к подлинному преображению, то что же тогда?
- Обсуждать это нам имело бы смысл, когда б мы и были те мужчина и женщина, которые ищут отношений или, напротив, защиты от них.
Ее слова подвели их к черте, за которой уже невозможно было бы предаваться отвлеченным разглагольствованиям. Григорий нахмурился, легко различив за показным простодушием и доверчивостью женщины готовые жарко раскрыться ему навстречу объятия. Ничего удивительного в этой влюбленности пылкой провинциалки в загадочного столичного путешественника не было, и Григория подмывало ответить на ее зов некой взаимностью, но он слишком хорошо понимал опасность впоследствии долгие годы расплачиваться за приключение в лесу скукой и разочарованием.
- Ты дальше не ходи, я пойду один, - сказал Григорий.
- Почему? - удивилась Вера.
- Я хочу попасть в Беловодск к началу праздника, а эти разговоры меня задерживают.
- Эти разговоры? Вот как ты понимаешь...
- Послушай, Вера, - перебил он нетерпеливо. - У нас еще будет время поговорить. Не так ли? Наговоримся от души... Думаю, у тебя нет причин считать, что это не так. Время терпит. Я хочу сказать, мы не говорили ни о чем таком, что нужно решить безотлагательно.
- Я тебя не задерживаю, - сказала она и остановилась. - Иди. Я вернусь домой.
Григорию показалось вдруг, что тропинка выскользнула из-под ее ног и она стоит по колено в траве, вырастает из травы, густой и ядовитой. Стоит между соснами, прямится в сосенку, юная и свежая не в пример им, вырастающим из глубокой тени, из лежащей на земле гнили.
- Как же ты пойдешь? - спросил Григорий нерешительно. Побелевшее, белое, как снег, лицо Веры приковывало его взгляд, наполняло ужасом и желанием бежать. - Хочешь, я тебя провожу?
- Нет, - отвергла она его вымученную снисходительность, - ты опоздаешь. Иди.
- Хорошо, - сказал Григорий. - До вечера.
Есть в провинции девушки, - подумал он, шагая между соснами, - умные и тонко чувствующие, а все-таки и они удивительным образом сбиваются и как будто впадают в детство, когда доходит до самого сокровенного... До самого сокровенного? Возможно ли? Жена потому и жена, что она осталась в далекой Москве, а будь она здесь, она была бы чем-то другим, чем-то большим, чем просто жена и привычная обуза. На том быстром ходу, на каком сейчас обычно складываются отношения между юношами и девушками, мужчинами и женщинами, сокровенное оказывается, как правило, чем-то незамеченным, проскакиваемым, как бы даже неизреченным, и потом поздно вспоминать о нем и искать его. Я ли выяснил, - подумал Григорий, жестикулируя, как если бы говорил вслух, другие ли установили, а мне подсунули как данность, но уже известно вполне, что без этой самой сокровенности можно обходиться. Без полноты связи и святости брака. Как будто есть что-то важнее. А может быть, и в самом деле есть. Это более чем вероятно. Правда, все зависит от того, как складывается твоя личная жизнь. Моя складывается так, что я если и не нахожу вещи более важные, то по крайней мере твердо знаю, что они существуют.
---------------
И снова наследники древней беловодской славы надели самое лучшее, что у них было, и, по совету градоначальника отбросив дурное настроение, в радостном предвкушении какого-то даже самоотверженного отдыха и веселья вышли на улицы. Они потекли в центр города, на площадь перед мэрией, по пути убеждаясь, что народный избранник не обманул и в самом деле отдал на увеселение городской души кругленькую сумму. Они шли, приятно удивляясь праздничному убранству улиц, и обсуждали между собой, во сколько обошлись все эти гирлянды, висевшие над головами прохожих, флажки, красочно размалеванные щиты с изображением сцен героического прошлого и назидательными примерами для подражания желающим хорошо провести время ныне, разноцветные лампочки, обещавшие с наступлением темноты создать необыкновенную иллюминацию. На всех углах появились лотки с выпивкой и закуской, и никто не находил ничего обидного в том, что бесплатно выпить и закусить можно было только в количестве одной рюмки и одного пирожка с капустой, а за повторные следовало платить. В указе поступать так таилась маленькая хитрость мэра, своего рода добродушная усмешка, между строк градоначальник как бы подмигивал и говорил населению:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150