ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Черт побери, женщина! Не дразни меня! — закричал он, больно сжимая ей плечо. Потом снова улыбнулся. — Прелестная маленькая пуританочка, да? И зазря достанется этому мочевому пузырю.
Он продолжал скалиться, тем временем его правое колено двинулось вверх между ее ног, он поднял его еще выше, всунув ей между бедрами, а свободной рукой потянулся к подолу юбки.
— Осторожно, мистер!
Предостерегающий голос раздался справа. Тобиас Хорснелл, конюший, стоял в дверях, небрежно держа в руке мушкетон, из которого пристреливали больных животных.
— По-моему, это нехорошо, мистер. Отпустите ее.
— Кто ты?
— Это я должен у вас спросить. — Похоже, наглец не произвел на Хорснелла никакого впечатления. Он повел оружием. — Уберите от нее руки. В чем дело?
Мужчина попятился, отпустил девушку и отряхнул руки, будто запачкался об нее:
— У нее есть кое-что нужное мне.
Хорснелл посмотрел на Кэмпион. Это был худой человек с жилистыми, дочерна загорелыми руками. Во время домашних молитв он бывал, молчалив, хотя принадлежал к числу немногих обучившихся грамоте слуг, и Кэмпион видела, как, шевеля губами, он усердно повторяет про себя слова Библии.
— Это правда, мисс Доркас?
— Нет. Я даже не знаю, что ему нужно.
— Так что же вам нужно, мистер?
— Печать.
Визитер, казалось, прикидывал, хватит ли у него времени, чтобы выхватить из-за пояса пистолет, но Тобиас Хорснелл держал свой мушкетон наготове и продолжал бесстрастным тоном:
— Мисс Доркас, печать у вас?
— Нет.
— Ну вот, мистер. Вот вам и ответ. Думаю, вы должны уйти.
Мушкетон придал дополнительный вес вежливому совету, и Хорснелл держал незнакомца под прицелом, пока тот не убрался. Только тогда он опустил дуло и улыбнулся.
— Он не был заряжен, но Господь хранит нас. Надеюсь, вы сказали правду, мисс Доркас.
— Да.
— Хорошо. Слава Богу. Это был безбожник, мисс Доркас, за этими стенами в подобных ему недостатка нет.
При этих словах она помрачнела. Она редко говорила с Тобиасом Хорснеллом, потому что, кроме как на молитвах, он старался в доме не появляться, и все же он, видимо, догадывался о ее намерении сбежать. Иначе, зачем бы ему подчеркивать опасности, подстерегающие ее за пределами Уэрлаттона. Она поправила воротник платья.
— Спасибо.
— Благодарите своего Господа, мисс. В трудную минуту Он будет рядом. — Он остановился, чтобы приласкать котенка. — Я бы мог кое-что порассказать вам о Его милости, мисс Доркас.
— И о Его наказаниях, мистер Хорснелл?
Такой вопрос она бы никогда не осмелилась задать отцу, да отец никогда бы и не ответил ей, как этот конюх. Он пожал плечами и проговорил так же небрежно, как будто дело касалось масла для копыт или лопат для навоза.
— Бог нас любит, вот и все, что мне ведомо. В горе ли, в радости ли, Он нас любит, мисс Доркас. Молитесь, мисс, и Он отзовется.
А ответ она уже знала, только была слишком слепа и не видела его. Она знала, что предпринять. Ей нужно сделать то, что не удалось ни гостю, ни ее брату, ни Сэмьюэлу Скэммеллу. Она должна найти печать. И тогда, может быть, откроется путь к свободе.
— Помолитесь за меня, мистер Хорснелл.
Тот отозвался спокойно:
— Я этим занимаюсь вот уже двадцать лет, мисс Доркас. Думаю, что и теперь, не перестану.
Она найдет печать.
Глава 5
Кэмпион принялась за дело в тот же вечер, заявив, что займется беспорядком, оставленным незваным гостем в кабинете отца. Мужчина ушел, обронив напоследок, что повидается с Айзеком Бладом, хотя на рекомендательном письме, открывшем ему дорогу в Уэрлаттон, стояла подпись адвоката. Незнакомец поразил Эбенизера и Скэммелла своей неистовостью, яростью в поисках печати, но исчез он так же внезапно и таинственно, как и возник. Казалось, печати просто не существует.
Скэммелл был доволен, что Кэмпион, по-видимому, выходит из длившегося неделю состояния подавленности. Он отпер дверь в кабинет и предложил помочь. Она покачала головой.
— У вас ключ от моей комнаты?
Он протянул ей ключ. Поверх ее плеча он глянул на погром, учиненный в помещении.
— Работы будет много, дорогая.
— Я справлюсь.
Она взяла еще и ключ от кабинета, закрыла дверь и заперлась. И почти сразу же поняла, что надежды мало. Эту комнату обшаривали уже не раз, и едва ли обнаружится нечто такое, чего не заметили ее брат или Скэммелл. И все же, оказавшись внутри, Кэмпион сгорала от любопытства. Ей никогда не разрешалось раньше находиться в этой комнате одной. Отец проводил здесь час за часом, засиживаясь далеко за полночь. И теперь, глядя на следы погрома, она недоумевала, чем он тут занимался. Интересно, помогут ли разбросанные бумаги и книги разгадать, нет, не тайну печати, а тайну ее отца. Почему христианин всю жизнь прожил, хмурясь? Почему так злился на своего Бога, был так суров в своей любви к Нему? Сейчас, когда она стояла в этой комнате и вдыхала ее затхлый запах, ей почему-то казалось, что ей придется во что бы то ни стало разгадать эту тайну, чтобы самой обрести свободу.
Она трудилась весь вечер. Лишь однажды украдкой проскользнула на кухню, откуда принесла два яблока, хлеб и горящую свечу, чтобы зажечь толстые свечи на отцовском столе. Когда она вернулась в кабинет, ее окликнул Скэммелл, мрачно созерцавший развал.
— Вы убираетесь?
— Я же сказала, что да.
Она подождала, пока он уйдет, что тот покорно и сделал. Теперь ей иногда бывало почти жалко своего жениха. Она была сильнее его и знала, сколь радужные планы он связывал с Уэрлаттоном. Увы, пока что ему пришлось окунуться в безрадостные хозяйственные хлопоты. Знала Кэмпион и то, что Скэммелл все еще хотел ее, пожирая безнадежным жадным взором. Она чувствовала, что если он станет ее мужем, то будет покорен и угодлив. Но обмен своего тела на такое послушание не казался выгодной сделкой.
Она зажгла шесть больших свечей и увидела физиономию Гудвайф, прижавшейся к окну. Та настойчиво забарабанила по стеклу и спросила, чем это она здесь, собственно, занимается. Кэмпион решительно задернула толстые тяжелые портьеры, и подлое, злобное лицо исчезло.
Из-за горевших свечей и задернутых портьер в комнате стало душно. Она разделась до нижней юбки, сняла чепчик, перекусила на скорую руку и снова принялась за работу.
Четверть бумаг составляли длинные, многословные рассуждения о Боге. Мэттью Слайз пробовал постичь божественное сознание так же, как Кэмпион сейчас пыталась выведать тайну самого Мэттью Слайза. Она сидела на полу, скрестив свои длинные ноги, и хмурилась, разглядывая его убористый неразборчивый почерк. Отец словно бы отчаялся угодить Господу. Кэмпион с удивлением читала о его страхе, о его исступленных попытках ублажить вечно недовольного небесного владыку. Ни в одном месте не упоминалось о Божьей любви, ее для Мэттью Слайза не существовало — существовали лишь Божьи требования.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127