ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Из-за двери слышались монотонные звуки флейты. Это играл Коля. Он ходил в музыкальную школу.
Беляев подумал, что человек - это флейта, как дунешь, так и прозвучит. Значит, чтобы войти в царство Божее, нужно стать флейтой, то есть сжечь свой ум. Наличие ума отличает взрослого от ребенка. То же можно сказать и о животном. Смотри: бежит собака, у нее нет ума, одни рефлексы. Куда бежит собака? В царство Божее. Бог не любит конкурентов, то есть не любит ум. А тот, кто наделен умом, кто он есть? Бог! Либо подобие и образ его. Стало быть, противоречие! Чтобы войти в царство небесное, нужно распрощаться с умом, просто-напросто сойти с ума. Но это значит распрощаться с образом и подобием.
И так во всем! Видимая логика оказывается в итоге схоластикой, бессмыслицей. Наивных принимают, умных отвергают!
Но где этот приемный пункт?
На кладбище? В крематории? В церкви?
Во сне. Во сне жизни, и во сне смерти.
Флейта уже действовала на нервы.
В комнату заглянул четырехлетний Юра, сказал:
- Папа, тебя зовет мама.
Беляев отвлекся от размышлений, взглянул на Юру, у которого в руках был молоток и сплющенный металлический грузовичок.
Лиза лежала на диване. На лбу у нее была влажная тряпка.
- Голова раскалывается, - сказала она. - Посмотри там суп.
Беляев поплелся на кухню. Снял крышку с кастрюли. Мясо закипало, поднималась пена. Беляев принялся снимать ее большой ложкой и смывать под струей горячей воды в раковине, располагавшейся рядом с плитой. Он снимал пену и думал о предстоящем Новом годе. Должен был приехать Комаров и привезти елку. Беляев послал его с доверенностью прямо в лесничество.
На кухне появился восьмилетний Миша с гирляндой елочных лампочек, провод с вилкой тянулся по полу.
- Папа, давай распутаем, - сказал он, протягивая Беляеву клубок из проволок и лампочек.
- А где Саша? - спросил Беляев.
- За хлебом пошел.
- Тогда иди к Коле.
- Я хочу с тобой.
- Ты видишь, я же занят, - сказал Беляев.
- Чем?
- Думаю.
- А ты думай и распутывай лампочки, - сказал Миша.
Сняв пену, Беляев убавил огонь и накрыл кастрюлю крышкой, но не плотно, а оставив щель. Беляев в задумчивости взглянул на Мишу, и ему не захотелось возвращаться в детство. А если бы и захотелось, то он не смог бы этого сделать. Его жизнью управляет кто-то другой, а не герой Евангелий, и не персонажи Библии... Он это чувствовал, но пока не мог сформулировать.
Когда он распутывал с Мишей гирлянду, пришел Саша с хлебом.
- Я ирисок купил на сдачу! - воскликнул он.
- Дай мне! - обрадованно попросил Миша.
- Нет. Мы их на елку повесим, - сказал Саша серьезно, положил сумку с хлебом на стол, а кулек с ирисками унес с собой.
Беляев посмотрел ему вслед, затем перевел взгляд на Мишу и подумал: да ведь это же какие-то фантомы, и Миша, и Саша, и Юра, который колотит по грузовику молотком, и Коля, мучающий флейту, и он сам, Беляев, и Лиза, и множество, множество им подобных.
Разбуженная материя. Кто ее будил? Не Беляев же с Лизой разбудили ее, лишь кое-какое участие принимали, самое минимальное, механическое. Созидательная работа шла помимо их воли и сознания. С ума можно сойти! И войти в царство Божее. Самый обычный и радостный путь без эфемерных усилий. Тот, кто вступил, обречен на сумасшествие. Но ни на что не может повлиять.
Наконец-то замолкла флейта и через некоторое время на кухне появился Коля.
- Коля, - сказал Коля, - давай в шахматы сыграем.
Коля теперь называл Беляева "Колей", это случилось после того, как с ним повстречался офицер, доказавший, что он, офицер, и есть его отец.
- Сыграй с Сашей, - сказал Беляев.
- Он не хочет, - сказал Коля. - Он собирается пересаживать рыбок в новый аквариум.
- Сыграй со мной, - сказал Миша.
- Чего с тобой играть! Детский мат в четыре хода...
Миша угрюмо уставился на лампочки, а Коля, подумав, ушел с кухни.
Беляев задумчиво уставился на струйку пара, витавшую над кастрюлей.
Бегущая собака, ангелы, Бог, снег и Новый год... Все можно понять, объяснить, но ничего нельзя изменить, нельзя затормозить развитие живой ткани.
Беляев перевел взгляд на пластиковую белую поверхность кухонного стола, по которой не спеша шествовал таракан с длинными усами. Таракан, словно почувствовав взгляд Беляева, изменил маршрут (он шел к хлебнице) и ускорил шаг, чтобы скрыться за тарелкой. Этот таракан понравился Беляеву своим экстерьером. Красивый был таракан.
Подумав, Беляев зашел к Лизе, сел рядом.
- Закипело мясо? - слабым голосом спросила она.
Беляев кивнул и положил свою руку ей на грудь. Раздался звонок в дверь. Вздохнув, Беляев пошел открывать. Но его опередил Коля. Это Комаров притащил елку.
- Привет! - воскликнул Комаров, привалил елку к стене, снял запотевшие от перепада температур очки и принялся протирать их.
- Хороша! - сказал Беляев, оглядывая обтянутую шпагатом елку.
- В потолок упрется, - проговорил Коля. - Надо будет подпиливать.
- Это мы могем! - сказал Комаров. - Отпилим, поставим, укрепим. Крест есть?
- Могильный? - с усмешкой спросил Беляев.
- Могильный рановато, - сказал Комаров, надевая очки. - Елочный крест.
- Он на антресолях, - сказал Коля. - Я сейчас достану.
- Нет я! - выбегая из комнаты со стулом, сказал Юра.
Беляев уставился на Комарова и спросил:
- А ты знаешь, когда мне понадобится могильный крест?
Комаров рассмеялся и сказал:
- Об этом знает только рогатый!
Юра взобрался на стул и протянул ручки к антресолям. Коля подошел к нему сзади и пощекотал. Юра залился смехом. Миша оттер Колю и снял Юру со стула, а сам пошел за лестницей-стремянкой, принеся которую, полез за елочным крестом на антресоли, но не нашел его там. Тогда его заменил десятилетний Саша. Он проворно подтянулся с лестницы и сам взобрался на антресоли и исчез в их темном провале.
Сначала на пол упал резиновый пыльный сапог, затем пластмассовое ведро, следом абажур с дыркой...
- Что ты там швыряешься! - повысил голос Беляев.
В этот момент вниз полетела картонная коробка, по пути из которой посыпались, как листовки в пятом году, деньги.
Беляев присвистнул, а Комаров на лету ухватил десятидолларовую купюру. Сама коробка аппетитно плюхнулась на пол, углом, и как по заказу, на ней раскрылись створки. Коробка была полна денег.
Юра хлопал в ладоши от удовольствия, а Миша, видя в руке Комарова купюру, кричал:
- Это американская!
Беляев спокойно взял у Комарова бумажку, быстро подобрал другие бумажки, среди которых преобладали отечественные сотни, сунул в коробку и, закрыв ее, поднял и понес в свою комнату.
На пол упал крест.
Когда Комаров, войдя следом, прикрыл дверь, Беляев сказал:
- Вот обормоты! Теперь придется в другое место прятать. Это не мои. Дали подержать на время.
- Верю, - не веря сказал Комаров и спросил: - Сколько же в этой коробке?
- Не считал, - соврал Беляев.
- Состояние! - сказал Комаров.
- Это не деньги.
- Не деньги?! - психанул Комаров от зависти. - Тут пашешь, как лосяра, а ему не деньги.
- Это нетрудовые доходы! - рассмеявшись, осадил его Беляев.
Комаров застыл и вдруг тоже рассмеялся, чтобы скрыть алчность.
Беляев между тем смотрел на коробку, которую поставил на письменный стол и, как бы что-то припоминая, вслух размышлял:
- Деньги были упакованы в пачки, как же они могли разлететься? - Он обернулся к Комарову и спросил: - Поможешь пересчитать?
- Нет вопросов согласно социалистической законности.
- Вопросы задавать неприлично, - сказал Беляев. - Тут где-то опись была. Ох, уж мне этот предновогодний бардак. Дети, наверно, вчера еще на антресоли лазали. Лампочки-то уже тут...
Комаров почесал затылок. У Беляева на лице отразилось недоумение, он никак не мог найти опись.
- Какой сейчас курс рубля к доллару? - спросил Комаров.
- По официальному... копеек семьдесят за доллар можно дать.
- У них жратва, говорят, дорогая.
Беляеву надоело рыться в коробке, и он, перевернув ее, высыпал содержимое на стол. И опись (четвертушка бумаги) легла сверху.
- Жратва - это жизнь, а жизнь бесценна, - сказал Беляев. - Точнее, очень дорогая.
- Дорогая, - согласился, вздохнув, Комаров. - Вообще-то, мне "бабки" нужны. Жена просит на шубу.
- Просить не воспрещается. Зарабатывать запрещается.
- Да она глупая, не понимает.
- Прости ее.
Как опытные кассиры, друзья довольно-таки быстро привели денежную кучу в порядок, перехватили пачки аптечными резинками и уложили в коробку.
Комаров с некоторым почтением поглядывал на Беляева, завидуя его невозмутимости, его уму, его хитрости, наконец. О себе же Комаров думал, как о слабовольном человеке. Эти мысли частенько посещали его, но о них он никогда никому не говорил. Но вот это сознание своей слабости, своей незащищенности угнетало Комарова. И теперь угнетало. Он же наверняка понимал, что деньги принадлежат Беляеву, и что Беляев, в конце концов, должен с ним поделиться, если Комаров начнет настаивать на этом, но просить так прямо ему мешал стыд. Как будто в нем кто-то сидел и наблюдал за тем преодолеет себя Комаров или нет. И этот, наблюдающий, как прокурор, строг, даже свиреп. Нет-нет, а взглядывал на его высокое кресло Комаров и сжимался, опасаясь немедленной кары. В Беляеве же Комаров такого прокурора не предполагал. Комаров считал, что такой, как в нем, внутренней борьбы у Беляева нет. Откуда у него эта борьба? Вон как тонкие пальцы смело работают с деньгами! Ну что он так носится с этими деньгами! Что их хранить-то, не понимал Комаров. Должно поделить и баста! Все будут довольны. И опять шевелить рогом, придумывать варианты, делать "бабки". А этот, как скопидом, все пересчитывает, прячет, от нас скрывает. Что за натура! Что за жлобство!
Настроение у Комарова стало прескверным, как будто его кто-то ни с того ни с сего оскорбил или даже ударил.
- Вот и порядок! - сказал Беляев, упрятав коробку в шкаф. - А то через пару дней нужно отдавать.
- Порядок, - вяловато согласился Комаров. Беляев заметил перепад настроения в Комарове.
- Ну что, поставим елку? - спросил Беляев. Комаров задумчиво посмотрел в потолок, затем сказал:
- Надо бы Пожарова пригласить.
- Зачем? Елку поддерживать?
Комаров встал и прошелся по комнате, то расправляя плечи, то сутулясь. Руки его при этом были в карманах брюк.
- Шарашим вместе, а вот доход как-то неопределенно распределяется... Сколько раз я предлагал определиться в этом. Да не надо мне чужого! Отдай мне мой процент! Хоть три десятых процента! Зато я буду знать наперед свою долю.
Беляев напряженно следил за вышагивающим по комнате Комаровым. Следил, злился и молчал.
Комаров же между тем разговорился:
- Постоянный доход, определенный в процентах, повысит мой жизненный тонус. Именно мой. Я наверняка буду знать, что мне отломится от той или иной операции. Мне не нужна твоя, Коля, милость, мол, если у тебя хорошее настроение, ты тогда дашь мне побольше, а плохое... Во всем нужна определенность. Неопределенность мучительна. Сколько я всего сделал, а результат близок к нулю! Вот что меня бесит. Крутишься, крутишься, а все впустую. У тебя, вон, квартира! А я в своей "хрущобе" замучился! Теснотища! Что мне делать. Сам знаю ответ - крутиться. Я и кручусь. Но нужно знать, за что крутиться. Тебе эта мысль в голову не приходила?
Беляев молчал.
- Мне тридцать четыре года, - продолжал Комаров, - а я ничего не нажил! Постоянно хожу без денег. Жена клянчит, а где я ей возьму?! Так что нужно определяться по процентам. Давай пригласим Пожарова, поговорим, определимся по доле участия каждого, установим процентную ставку от дохода и все будет в порядке.
Беляев не реагировал. Он только перестал злиться и теперь, подойдя к окну и откинув занавеску, смотрел на тусклые огни переулка, на заснеженные крыши и ни о чем не думал. Некоторая прострация овладела им с предчувствием хорошего настроения. Это предчувствие не определяется словесно, оно как бы сновидно, ирреально, как падающий снег.
- Ну что ты молчишь!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

загрузка...