ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Теперь волею
судьбы ее привезли обратно в ту же тихую комнату, где она играла и
училась, - ее, молодую жену и молодую вдову.
Но обо всем этом бедная Сайсели узнала лишь спустя три недели, когда
наконец ее блуждающий ум прояснился и глаза опять увидели мир. В ту минуту
при ней никого не было; лежа, оглянулась она вокруг себя. Место было ей
знакомо. Она узнала глубокие окна, выцветшие гобелены, изображающие
Авраама, ножом мясника разрезающего горло Исааку и Иону, выскочившего из
глотки гигантского карпа с выпученными глазами (модель для своего "кита"
бесхитростный художник нашел в кастрюле) и очутившегося прямо у ворот
своего замка, где его ждала семья. Да, она помнила эти забавные картины,
помнила, как часто размышляла, сможет ли тяжело раненный Исаак выжить,
сможет ли простершая руки жена Ионы выдержать внезапное потрясение, увидев
мужа, выскочившего из чрева "кита".
Там был и великолепный камин из обтесанного камня, а над ним, в
искусном обрамлении из золоченого дуба, сверкало много щитов с гербами, но
без шлемов, потому что они принадлежали разным высокородным
настоятельницам.
Да, конечно, это была большая комната для гостей Блосхолмского
монастыря, а так как теперь у монахинь бывало мало гостей, а комнат для их
размещения было много, эта комната была отдана ей, наследнице сэра Джона
Фотрела, в качестве классной. И там она лежала, думая, что опять стала
ребенком, счастливым, беззаботным ребенком, или что, может быть, это ей
снится, пока, наконец, не открылась дверь и не появилась мать Матильда, а
следом за ней Эмлин с подносом, на котором стояла дымящаяся серебряная
миска. Да, это была мать Матильда в черном монашеском платье и в белом
платке, с серебряным распятием на груди, символом ее должности, и золотым
кольцом с большим изумрудом, на котором было вырезано изображение святой
Екатерины во время пытки на колесе. Это старинное кольцо с самого
основания носила каждая настоятельница Блосхолма. Да и без того нельзя
было не узнать мать Матильду; кто хоть раз ее видел, не мог забыть
ласкового старческого благородного лица с красивыми губами, орлиным носом
и живыми добрыми серыми глазами.
Сайсели попыталась подняться, чтоб поклониться, по обычаю детских
лет, но тотчас поняла, что не в силах сделать это, и, увы, опять тяжело
упала на подушку. После этого Эмлин, с грохотом поставив поднос на стол,
подбежала к Сайсели и, обвив ее руками, начала по своему обыкновению
бранить ее, хотя и очень мягким голосом; а мать Матильда, опустившись на
колени у кровати, возблагодарила Иисуса и всех его благословенных святых,
хотя сначала Сайсели не поняла, за что она, собственно, благодарит его.
- Разве я больна, преподобная мать? - спросила она.
- Теперь уж нет, дочь моя, но ты была очень больна, - ответила
настоятельница приятным тихим голосом. - Теперь мы думаем, что бог вылечил
тебя.
- Сколько времени я здесь? - спросила она.
Настоятельница начала вспоминать, пересчитывая свои четки, отбрасывая
по зерну на день - ибо в таких местах времени не замечают, - но задолго до
того, как она кончила, Эмлин быстро ответила:
- Вчера вечером исполнилось три недели, как сгорел Крануэл Тауэрс.
Тогда Сайсели вспомнила и с горестным стоном отвернулась к стене, а
настоятельница стала упрекать Эмлин, говоря, что она убила ее.
- Не думаю, - ответила няня тихим голосом. - Думаю, у нее есть то,
что не даст ей умереть. - И этих слов настоятельница тогда не поняла.
Эмлин была права. Сайсели не умерла. Напротив, она стала здоровее
телом, и ей стало лучше, хотя прошло много времени, прежде чем к ней
вернулся рассудок. И действительно, она как привидение скользила по дому в
своем черном траурном платье, ибо теперь она больше не сомневалась, что
Кристофер умер и что она, всего неделю побыв женой, теперь овдовела так
же, как и осиротела.
В этом бескрайнем отчаянии к ней вернулся покой; свет пролился на
мрак ее души, как луна в полночь над истомленным морем. Она больше не была
одна: убитый Кристофер оставил ей свой образ. Если она выживет, она родит
ему ребенка, и поэтому она, конечно, должна жить. Однажды вечером, на
коленях во время молитвы, она шепотом сообщила о своей тайне
настоятельнице Матильде, отчего старая монахиня зарделась, как девочка,
однако, помолившись про себя, положила тонкую руку ей на голову в знак
благословения.
- Лорд аббат заявляет, что твой брак не был законным, дочь моя, хотя
почему, я не понимаю, раз мужем стал тот, кого выбрало твое сердце и ты
была обвенчана с ним рукоположенным в духовный сан священником перед
алтарем господа и в присутствии прихожан.
- Мне все равно, что он говорит, - упрямо ответила Сайсели. - Если я
незаконная жена, то, значит, никогда ни одна женщина не была законной.
- Дорогая дочь, - ответила мать Матильда, - не нам, неученым
женщинам, оспаривать мудрость святого аббата, без сомнения вдохновленного
свыше.
- Если он вдохновлен, то уж никак не свыше, мать. Разве бог и его
святые повелели бы ему убить моего отца и моего мужа, чтобы захватить мое
наследство или чтобы держать меня здесь в заключении - правда, не очень
тяжком? Такое вдохновение свыше не приходит.
- Тише, тише! - сказала настоятельница, боязливо оглядываясь вокруг.
- Горе лишило тебя рассудка. Кроме того, у тебя нет доказательств. В этом
мире столько для нас непонятных вещей. Раз он аббат, то не может поступать
неправильно, хотя нам его поступки и могут казаться несправедливыми. Но
давай больше не будем говорить об этом; я ведь узнала обо всем лишь от
злоязычной твоей Эмлин, не побоявшейся, как мне сказали, проклясть его
самым страшным проклятием. Я же собиралась сказать тебе, что каким бы ни
был закон, я считаю твой брак истинным и законным, а его последствия, если
они будут, чистыми и неопороченными, и каждую ночь буду молиться, чтобы на
будущего твоего отпрыска сошло самое щедрое небесное благословение.
- Благодарю вас, дорогая матушка, - ответила Сайсели, вставая и
уходя.
Когда она ушла, настоятельница тоже встала и в беспокойстве начала
расхаживать взад и вперед по трапезной, где происходил этот разговор. Ее
терзали сомнения: если все это не клевета (но не могло же оно все быть
клеветой), значит, аббат, которому она, англичанка, в глубине души всегда
не доверяла, - этот смуглый ловкий испанский монах - был не святой, а
гнусный негодяй? Но как же мог рукоположенный аббат оказаться негодяем?
Должно быть какое-то объяснение, только она почему-то не в состоянии его
найти.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83