ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Римо придавал воде особое значение. Он редко позволял себе расслабиться, опрокинуть рюмку-другую горячительного, запить кружкой пива и «закусить» все это ароматной сигаретой.
– Что-то не так? – встревожился официант, заметив отставленный в сторону рис.
– Нет-нет, с рисом все в порядке, – ответил за Римо доктор Смит. – Просто у некоторых людей весьма своеобразные вкусы.
– Такие, как вкус к жизни, – буркнул Римо, наблюдая через окно за прилетающими и улетающими самолетами.
Теперь его внимание привлек «Боинг-747», похожий на огромный опрокинутый отель, который завис над землей, решая, падать ему или нет.
– В чем дело на это раз? – безучастно поинтересовался Римо, не отрывая взгляда от самолета.
– Продается правительство Соединенных Штатов Америки, – прошептал, перегнувшись через стол, доктор Смит.
– Эка невидаль! – Римо мрачно посмотрел на стоявший перед ним стакан с водой, перевел задумчивый взгляд на лоснившуюся румянцем свежую булочку и спросил: – Что тут нового?
– Я имею в виду, что оно продается на мировых рынках как обычный товар, – уточнил доктор Смит.
– Значит, теперь оно будет, наконец, международным? Хотя вот уже четверть века оно, собственно, таковым и является, – высказал свое мнение Римо.
– Кто-то выставляет на продажу контроль за ключевыми министерствами в правительстве Соединенных Штатов Америки. Речь идет о министерствах обороны, национальной безопасности, финансов, разведывательных систем и других. На про-да-жу! – произнес по слогам доктор Смит. – Представляете?
– Что тут сказать? Покупайте!
– Будьте серьезнее, – не поддержал шутку доктор Смит.
– А я совершенно серьезен, дорогой коллега. Мне совсем не до шуток, – вновь посуровел Римо. – Я серьезен, когда оставляю без головы какого-нибудь парня, о котором сроду не слыхивал. Я серьезен, когда решаю, в какую сторону кинется стоящий передо мной человек. Я серьезен сейчас, когда говорю, что все это не имеет ко мне никакого отношения, как, впрочем, никогда и не имело. Мы были глупцами, если думали иначе. Я долго размышлял, Смит, и, наконец, решился.
Римо вновь отвернулся к окну, продолжая наблюдать за самолетами.
– О'кей! – не стал спорить Смит. – Давайте выйдем отсюда. Я хочу кое о чем рассказать.
– Если вы надеетесь устранить меня, не пытайтесь. Не сможете!
– Я не так глуп, Римо, как вы думаете. Да и жить мне пока не надоело.
– Ерунда! Вы ничем не связаны, поэтому готовы на все ради этой страны. Мне следовало бы убрать вас, а потом посмотреть, на какие спусковые крючки станут нажимать компьютеры Фолкрофта.
– Оставьте, Римо! Я хочу рассказать вам о человеке по имени Кловис Портер.
– Он что – проводник в вагоне? – усмехнулся Римо. – Вы, истинные американцы, любите придумывать имена со значением.
– Может быть, вы тоже истинный американец?
– Вряд ли, мне повезло бы больше. Кловис Портер? Я не стал бы рассказывать о Кловисе Портере даже вербовщику с кнутом. Кловис Портер?..
– Да, именно Кловис Портер, – вновь заговорил Смит. – А теперь послушайте.
Но потребовалось какое-то время, пока они добрались на такси до города, после чего он смог подробно пересказать досье Кловиса Портера, не забыв сообщить, что сто лет назад семья Портеров разорилась. Они еще долго бродили по Вашингтону.
– Кловис Портер израсходовал все свои деньги, чтобы выяснить тайну мировых аукционов. Как и многие другие американцы, он считал, что за Америку можно отдать не только состояние, но и жизнь.
Продолжая беседовать, они пересекли незримую границу, отделяющую так называемый «черный» квартал от остального Вашингтона.
Здешняя граница – понятие условное, но люди, живущие по обе ее стороны, свято соблюдают неписаные законы улицы. Квартал славился не столько обилием развалюх, сколько отсутствием белых, которые не могли ужиться с местным населением.
Дважды в день линия границы менялась: к вечеру квартал как бы увеличивался, а к утру возвращался на прежние позиции. К белым относились по-разному, в основном настороженно, поэтому появление двух джентльменов, да еще в такой час могло сравниться лишь с сиянием полуденного солнца, лучи которого редко заглядывали сюда. Это событие не осталось без внимания. Шторки во многих окнах подозрительно шевелились.
– Таким же идеалистом, как Портер, был еще Макклири. Вы помните его, Римо?
– Да, очень хорошо помню, – Римо с силой пнул валявшуюся на дороге банку из-под пива.
– Он тоже был уверен, что Америка стоит человеческой жизни, – продолжал Смит. – Моей, вашей, его собственной…
– И где же этому конец?
– Для Макклири? – переспросил Смит. – Когда вы убили его… Кстати, он знал, почему вам пришлось сделать это.
Римо положил руку на плечо Смита, который удивленно взглянул на него: на морщинистом, усохшем лице доктора запечатлелась вся его жизнь, тоже сморщенная и иссохшая.
В свое время Макклири завербовал молодого полицейского, но по иронии судьбы именно Римо в качестве первого задания поручили убить своего вербовщика. Тяжелораненный Макклири лежал в больнице, и Организация боялась, что под воздействием лекарств он может заговорить.
– Я не убивал Макклири! – сказал Римо твердо. – Не убивал! Слышите?
– Что это значит?
– Только то, что я не смог убить его. Он умолял, чтобы я убил его, а я не смог. Понимаете? Он сделал это сам.
– Не может быть!
– Может! – жестко отрезал Римо. – Когда я прочитал об этом, подумал: «Что ж, первое задание выполнено. По глупости Макклири».
– Я этого не знал, – задумчиво сказал Смит, и его голос дрогнул.
– Ладно, что теперь говорить? С того самого дня все и началось: одно задание переходило в другое, другое – в третье и… конца-края нет. Благодаря усилиям Чиуна я начал думать, что в этом и есть мое главное предназначение. Потом стало еще проще: убить человека – все равно, что отметиться в журнале о приходе на работу. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что я испытываю, когда убиваю людей?
– Нет, – тихо сказал Смит.
– Еще бы… Конечно, нет, черт побери! – вспылил Римо. – Половину времени я обдумываю, как сделать это с минимальными затратами энергии. А речь идет о живых людях!
– Что вас тревожит?
– Да я только об этом и твержу последние полчаса! – разозлился Римо. – Вы что, не слушаете меня?!
– Ничего вы толком не говорите. И почему вдруг сейчас?
– Вовсе не вдруг! Это долго копилось…
– Вас тревожат ваши лица? – спросил Смит.
– Вряд ли вы сможете понять меня, – вздохнул Римо.
– В следующий раз, я обещаю, мы восстановим ваш первоначальный вид или близкий к нему, – сказал Смит.
– Если не прикажете хирургу нечаянно ошибиться, – заметил Римо. – Я ведь теперь не только подозрителен для вас, но и опасен. Не так ли?
– Я не сделаю этого.
– Такую операцию я выдержал бы и без наркоза, – сказал Римо, с завистью взглянув на полчища насекомых, кружившихся под лампой уличного фонаря в безумном вихре жизни.
– Не сомневаюсь.
– Вероятно, Чиун выполнит ваше поручение, если вы захотите убрать меня?
– Кто же еще? – На застывшем как маска лице доктора Смита не дрогнул ни один мускул. – Он ведь профессионал.
– Именно! В большей степени, чем я.
Смит повернул свой портфель замками к свету уличного фонаря, секунду поколдовал и открыл его. Римо, готовый к любым неожиданностям, внутренне напрягся. Однако на этот раз все было по-честному: Смит вынул из портфеля магнитофон.
– Хочу, чтобы вы послушали эту запись, – сказал он и нажал кнопку.
Говорил Кловис Портер.
На одной из грязных улиц черного квартала в Вашингтоне, округ Колумбия, в свете уличных фонарей, окруженных полчищами насекомых, Римо услышал, как фермер из Айовы прощался со своей женой, единственной женщиной которую он любил; прощался потому, что еще больше любил свою страну.
И Римо сдался:
– О'кей, сукин вы сын! Но это в последний раз!
Глава шестая
Удивительно, но факт. Волоките опротивело грабить. Поросенку и Костяшке надоело шататься по улицам. А Бум-Бум почувствовал тягу к работе – любой, только не руками.
Сказать, что Бум-Бум или его приятели с работой были на «ты», значило обидеть их. Когда-то Волокита, Поросенок и Костяшка пробовали работать поденщиками в фирме «Ауто-Куики-Кар-Шайн», но так давно, что уже нельзя припомнить точно, правда это или нет.
Теперь каждый из них получил право на пособие из фондов социального обеспечения, но особой радости от этого почему-то не было. Наверное, потому, что в палате неотложной помощи больницы Фероукс они чувствовали себя не в своей тарелке. Поросенок обвинял Волокиту в глупости и посылал то к одной, то к другой маме. Костяшка никого не обвинял, поскольку не успел разглядеть, как все произошло. Бум-Бум стонал, ругая неизвестно кого. Если бы нашелся человек, пожелавший узнать, что он там бормочет, то был бы обескуражен: Бум-Бум несправедливо обвинял свои руки в том, что они сильно болят. Кисти-то рук перемолоты, а запястья… сплошное кровавое месиво.
Разве Волокита думал, что все так кончится? Начиналось так славно. Перед самым закрытием баров двое белых гусей одиноко стояли в центре квартала и проигрывали на магнитофоне голос какого-то кота, который забавно мурлыкал.
Волокита, Поросенок, Костяшка и Бум-Бум привычно скучали, препираясь из-за того, где и чем можно поживиться в этот поздний час. И вдруг – удача: двое подгулявших Чарли, да который постарше и худой еще и с портфелем. Грех не воспользоваться случаем, и ребятки решили устроить театр.
– Наше вам с кисточкой, господа хорошие, – раскланялся Волокита, изображая шута.
Старый Чарли, мельком взглянув на появившихся из темноты чернокожих парней, продолжил разговор с пижоном помоложе.
– Я говорю привет, братва! – начал заводиться Волокита.
– Здорово, мужики! – присоединились к нему Бум-бум, Костяшка и Поросенок.
– Добрый вечер, – ответил тощий гусь с портфелем. При этом на лице его не было ни удивления, ни испуга, ни даже волнения.
– Монеты есть? – набычился Волокита.
– А банан пососать не хочешь? – спросил гусь помоложе.
– Чего-чего?
– Сказал, чтобы ты шел сосать бананы. Здесь не подают.
– Хо! Да ты никак грубишь! – искренне удивился Волокита. – Хоть знаешь, где ты есть-то?
– Уж не в зоопарке ли среди обезьян?
– А за это ты схлопочешь, Чарли. Будешь кровавыми слюнями харкать!
– Послушайте, молодые люди, – заговорил тот, который постарше и с портфелем. – Мы не хотим неприятностей. Идите своей дорогой, и мы вас не тронем.
От такой наглости со стороны Чарли Поросенок расхохотался, Костяшка ухмыльнулся, обнажив желтые от курева зубы, а Волокита как-то странно хихикнул. Зато Бум-Бум повел себя с достоинством. Он вытащил небольшой пистолет, блеснувший в свете уличного фонаря.
– Я как вижу такого гуся убиваю сразу, – процедил сквозь зубы Бум-Бум.
– Он очень испорченный мальчик, – доверительно сказал Волокита, обращаясь к обоим Чарли. – О-о-очень!
– Таких уничтожал бы в зародыше! – прохрипел Бум-Бум. – И с тобой цацкаться не буду!
– Давай, братва, кончать с ними!
Но белые никак не прореагировали на угрозы, будто здесь не было ни Волокиты, ни Поросенка, ни Костяшки, ни даже Бум-Бума с пистолетом.
– О'кей, договорились, – сказал тот, что помоложе. – Генерал будет первым сегодня вечером. Остальное уточним утром. И пока я еще не в форме, возьму с собой Чиуна.
– Не возражаю, – кивнул тощий. – Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему так важно наше участие в этом деле? Все остальные известны, поэтому под подозрением.
– У меня плохие новости, сэр, – вновь заговорил молодой Чарли.
Бум-Бум взглянул на Волокиту и недоуменно пожал плечами, а Костяшка и Поросенок, не сговариваясь, покрутили пальцами у висков, показывая, что у белых гусей крыша поехала. А как это объяснить иначе? В самом центре черного квартала в Вашингтоне четыре здоровенных негра, вооруженных пистолетом, угрожают двум белым замухрышкам, а те вместо того, чтобы кричать, бежать или молить о пощаде, знай себе беседуют, как расстроить одно дело да как организовать другое, будто их жизнь не висит на волоске.
– И что это за новости? – спросил тощий.
– Кто-то интересуется нашими делами, а может быть, кое-что уже знает, – сказал тот, который помоложе.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

загрузка...