ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Думаю, что если бы каждый сделал то, что сделал я, то есть застрелил бы одного, только одного, то есть разменял бы пешку на пешку, то от немцев еще в 1941 году не осталось бы ничего. Пешек-то у них все-таки было много меньше.
Глава 14.
Вольная воля
"Не укради".
Евангельская заповедь
Началась скитальческая жизнь. Мы вчетвером - Пётр Ефимович, Иван Фёдорович, Алёша и я - бредем, куда глаза глядят. Бредём без цели и без направления, но зато и без понуканий и приказов. Иногда к нам прибиваются какие-то русские, по одному, по двое, но вскоре опять уходят.
Живём, как птицы небесные: то американец бросит с грузовика банку консервированной фасоли, то что-нибудь стащим и сменяем какой-нибудь немке на краюху хлеба. А о жилье не заботимся: где ночь застанет, там и ночлег. Однажды ночевали в штабном вагоне на совершенно безлюдной станции, до отказа забитой поездами, которым некуда больше идти. В жилой половине вагона было комфортабельно. Вокруг стола красного дерева мягкие кресла. На выдвижных постелях пушистые шерстяные одеяла, под какими не побрезговал бы спать и царь. В шкафчиках хрустящее постельное бельё. В кухонном отсеке серебро, хрусталь и фарфор.
Утром всё это мы продавали немкам, робко бродившим вокруг и исподтишка шарившим в поездах. Нас они, вероятно, из-за нашего пребывания в генеральском вагоне принимали за новую власть. Для придания этой новой власти пущего авторитета Пётр Ефимович придумал следующее. Сам он безвыходно сидел в вагоне и строго оттуда покрикивал. Мы трое стояли у вагона и изображали его телохранителей и лакеев. Вещи мы продавали как бы из-под полы. Немки вскоре пронюхали, что здесь можно хорошо поживиться, и выстроились в очередь. За несколько яиц, кусок ветчины, кринку молока или за булку можно было приобрести пару простынь с монограммами - предел мечтаний любой хозяйки, хрустальные фужеры, пол-дюжины ложек с пробой 84 и т. д. Продолжалось это до тех пор, пока из вагона не загремел грозный бас:
- Canaillin! Genug! Alles schweinen Deutschin weg! (Канальи! Довольно! Уходите, свинские немки!)
Более грозных проявлений генеральского гнева покупательницы дожидаться не стали и разлетелись по сторонам, как испуганная стайка воробьев.
В жизни человека памятными вехами остаются выдающиеся события. Огромные, сверкающие события, вырывающиеся вулканическими извержениями из будничной рутины. Таким и мне запомнился этот роскошный завтрак. Эта огромная сковорода яичницы с ветчиной, белый хлеб и в котелках молоко. Воспользоваться фарфоровыми тарелками и хрустальными стаканами не пришло в голову. Правда, Пётр Ефимович успел постелить накрахмаленную скатерть, которая после завтрака приобрела не совсем свежий вид.
На десерт покурили одну американскую сигарету на четверых, да и пошли дальше. С собой не взяли даже чайной ложечки с пробой 84. Пётр Ефимович и Алеша, правда, взяли с собой по роскошному, мягкому, лёгкому, как пух, одеялу, но через какой-нибудь час бросили в придорожную канаву. Вот так длительная неволя и солдатчина деформировали наши представления о реальной жизни и её ценностях. Живём только одним днём и о будущем совершенно не думаем. В этом каждый из нас похож на ребёнка или на крыловского петуха, предпочитающего ячменное зерно жемчужному. Не в этом ли и есть истинное человеческое счастье и истинная свобода: не быть рабом ни людей, ни вещей? А если случаются голодные или бесприютные дни, то и это не страшно.
К вечеру оказались мы вблизи небольшого городка. На его окраине несколько домиков были обнесены проволокой, а на воротах красовался большой фанерный щит. Там на трёх языках сообщалось, что эта территория принадлежит Франции и вход туда запрещён. Увидев, однако, на этой французской земле пленных французов, мы посчитали, что они нам по-прежнему друзья и питают к нам самые добрые чувства. Увы, тут же мы убедились, что это совсем не так. Когда попытались войти и попросить ночлега, то были резко остановлены часовым. Подошедший старший строго сказал, чтобы мы сейчас же уходили прочь. Дал от ворот поворот. При этом сделал широкий благотворительный жест, снабдив нас четверых на дорогу двумя яйцами, сваренными всмятку.
Уже совсем затемно влезли мы через окно в дачный домик в коллективном саду. Такие домики в Германии во время войны появились везде и служили прибежищем для горожан, пострадавшим от бомбардировок.
В домике оказались две застланные постели и детская кроватка. Алёша, как единственный обладатель шинели, лёг на полу, мы с Иваном Фёдоровичем на кроватях, а Пётр Ефимович улёгся в кроватку, выломав ногами заднюю стенку.
На утро, к своему огромному удивлению, мы обнаружили, что у нас ничего нет на завтрак. И вот словно кто-то опять разостлал скатерть-самобранку. В домике оказалось много семян гороха и крупных декоративных бобов, положенных для прорастания в корытце с водой. Размоченный горох варить не долго, и мы отлично позавтракали сытной гороховой кашей, получившей от красных бобов лиловатый оттенок.
Когда мы уже вскоре готовились покинуть гостеприимный кров, в двери залязгал ключ, и вошла хозяйка - худощавая, рыжеватая, пожилая немка. Сначала она, ничего не замечая, возилась в коридорчике, а потом, шагнув в комнату и всплеснув руками, остолбенела. То, что ей пришлось увидеть в её уютном домике, вероятно, превосходило её представления о конце света. Прямо посередине комнаты Пётр Ефимович скакал в почти разломанной им кроватке, Алёша, вооружившись топором, крушил посуду и мебель. Иван Фёдорович рвал занавески и вообще всё, что попадало под руку, я вдохновенно пачкал стены всякими непристойностями.
Оцепенение немки продолжалось недолго, и она пронзительно закричала. Как мне показалась, больше всего её потрясло исчезновение гороха и отсутствие божьей помощи, так как чаще всего в причитаниях я улавливал возгласы:
- О, meinen Erbsen! О, mem Gott! (О, мой горох! О, мой Бог!)
Для нас вторжение хозяйки тоже явилось неожиданностью. Мы просто и не думали о такой возможности и в первый момент растерялись. Первым пришёл в себя Пётр Ефимович. Он выскочил из кроватки, держа в руке маленькую красную книжку, которую, обшаривая дом, обнаружил ранее. Теперь он, в свою очередь, раскрыв книжку и, тыкая в неё пальцем, громко и грозно кричал:
- Кто здесь National Socialist Partei! (национал-социалист)
- Кто здесь SS-Dienst!
Хозяйка оторопела и замолчала - красная книжка, должно быть, была партийным билетом. Алёша, проскочив мимо немки за дверь, втащил за рукав в комнату сутулого и кособокого старикашку, который до этого робко прятался за дверью.
- Вот он, национал-социалист Партай - с приличествующей такому моменту важностью подтвердил Алексей.
Теперь роли переменились. Кричал Пётр Ефимович; Иван Фёдорович, приняв на себя роль толмача, бесстрастно переводил, а немка испуганно оправдывалась. По её словам, муж - инвалид и никакой не SS и не Partei, но его записали в команду по тушению пожаров. У них же в Германии любая служба была подведомственна Partei и SS-Dienst (службе СС), что и написано на обложке.
Так это было или нет, но суд продолжился. Теперь голос Петра Ефимовича поднялся до высочайших нот. Казалось, что посреди комнаты стоял Юпитер, исторгающий молнии. В суматохе Пётр Ефимович не успел или позабыл надеть штаны и от поднятия руки со злосчастной книжкой вверх сильно задиралась гимнастёрка, открывая нечто совсем неподходящее.
- Повесить его, - указывая пальцем на шею, произнес прокурор. Алёшка, неси верёвку.
Немка, должно быть, поняла и без перевода и, схватившись за голову, испустила вопль. Алексей, не отпуская руки немца, пошарил по углам и под кроватью, но верёвки не нашёл. Вместо неё он выдернул свой брючный ремень и показал его Петру Ефимовичу. Было заметно, что Пётр Ефимович вошёл в раж и хватил через край. Сейчас он крутился на месте и, задрав голову к потолку, искал глазами крюк или выступ, на котором и должна была совершиться казнь. Однако такого крюка не было, да и брючный ремень, как видно, для повешения не годился. Хозяйка, молитвенно сложив руки, просила о помиловании.
- Хватит тебе, - отворотясь в сторону, бросил Иван Фёдорович. Попугали, и довольно. Не наше дело расправу чинить.
Должно быть, Пётр Ефимович и сам понял, что зашёл слишком далеко. Он замолчал, неспешно надел брюки и, протянув мне партбилет, внушительно произнёс:
- Вы с Алексеем отведите его к американцам. Пусть они его расстреляют или что хотят с ним делают.
Мы вытащили обмякшего и едва переставляющего ноги Partei из дома и, сопровождаемые хозяйкой, повели по улице. Дорогой я заглянул в красную книжку, так неосторожно оставленную хозяевами. Там чёрным по белому было написано: Национал-социалистическая рабочая партия Германии (NSDAP). Только на фотографии лицо было более молодым и не таким растерянным, как оно выглядело сейчас.
Дойдя до поворота, Алексей неожиданно охватил немца за плечи и ногой дал сильный пинок в зад. Пробежав несколько шагов, член партии шлёпнулся на землю. Этим и закончилось наше недолгое знакомство с хозяевами дома. Красную книжку мы бросили ему вслед.
Зачем мы всё это сделали? Ну, попугали хозяев, положим, с целью самообороны - это понятно. Но зачем громили квартиру? Может быть, из ненависти к немцам, из желания им насолить. Этого я не думаю - таких мыслей и чувств у нас не было. Тем более, что вначале мы и понятия не имели, кто такие хозяева дома. Скорее всего, это мы делали просто так. Именно так, как поступают дети. Да, собственно, тогда мы и были детьми. Человек, который долго живёт в неволе или служит в армии, что тоже неволя, только позолоченная, усваивает и надолго сохраняет психологию ребёнка. Это потому, что всё основное, нужное для жизни, за него решают другие. И человек привыкает сам не думать и почти ничего не решать, а только слушаться. И, в конечном счете, становится недорослем, то есть взрослым ребёнком. И совсем не важно, что у него серьёзный вид, и он умеет произносить умные слова и высказывать умные мысли, однако по большей части с чужого голоса. Основной сути это не меняет. И силёнок у него, конечно, побольше, чем у дитяти. И вот именно по этой причине, в тот момент, когда исчезает власть, серьёзные взрослые дяди обращаются в расшалившихся детей. Примеров тому много.
Бредём мы, куда глаза глядят, но как-то само собой получается, что путь наш лежит к той самой шахте. Должно быть, человека тянет к чему-то привычному и домашнему, а шахта и была нашим домом. В вихре событий о прежней жизни мы давным-давно позабыли. Прежняя жизнь представляется нереальной и в каком-то тумане.
У меня обновка. На последнем ночлеге я присвоил высокие женские ботинки. Ноги у немок большие, и ботинки оказались мне впору. Сначала было странно ходить на каблуках сантиметра четыре, но скоро привык. Зато как легко после деревянных колодок и литых резиновых сапог; ноги так сами и бегут. Долго только шнуровать до середины голени. Но когда шнурки износились, я, отрезав верха ботинок, обратил их в туфли. Виду моему, должно быть, мог позавидовать и цирковой клоун.
Жизнь при американцах удивительно быстро вошла в обычную колею. Всё сразу стало на свои места, словно и не было войны и перемены власти. Прошло буквально несколько дней, как пришли американцы, а крестьяне уже как пчёлы трудятся на полях, скот пасётся в загонах, а горожане спешат по своим делам. Только мы ещё никак не пристроены. Бродяжничать, однако, становится труднее. Трудно и с ночлегом, и с пропитанием. А нас и армия, и плен отучили от самостоятельных забот о хлебе насущном и крыше над головой; все это нам давалось - хорошее или плохое. А что теперь делать, мы просто не знаем. Перестроиться после такой привычки, ставшей второй натурой, не просто. Кому это не пришлось испытать - пусть попробует.
Скоро, однако, вольная жизнь кончилась, и всё опять пошло по заведенному порядку. Придя в маленький городок недалеко от Штатгагена, мы узнали, что там есть сборный пункт для русских. Как же все мы этому обрадовались!
Пункт расположен в двухэтажном длинном кирпичном здании. В прошлом здесь, должно быть, была небольшая фабрика, переоборудованная во время войны в казарму.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

загрузка...