ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Между тем здесь существует принципиальная, качественная разница. У вас различаются звуковые символы общепринятых понятий, у нас же сами эти понятия.
– Позвольте, но ведь общих понятий не может не быть.
– Применительно к предметам вещного мира, ощущаемым и осязаемым, – да. Допустим, стул – место для сидения, карандаш – инструмент для письма, водомобиль – средство передвижения. Совсем иначе обстоит дело, когда речь идет о явлениях абстрактного порядка, особенно из сферы человеческих побуждений…
– Та же любовь…
– Та же любовь. У гермеситов нет ее общего понятия как чувственного влечения мужчины и женщины. В языке каждого клана оно настолько, если можно так выразиться, профессионализировалось, что уместно говорить лишь о некой аналогии. Ап и выполняет такую функцию, указывая, какие именно элементы профессиональной культуры более или менее соответствуют передаваемому тексту. Впрочем, судите сами: у матов понятию любви отвечает уравнение, у химов – реакция, у истов – аналогия, у агров – посев. При переводе, скажем, с русского языка любовь по-английски будет love, по-французски amour, по-немецки liebe. В основе одно понятие. На Гермесе же в результате длительной эволюции оно утеряно, разные кланы обозначают все, что с ним связано, не различными словесными символами, а специфическими образами своей профессиональной деятельности.
– Это относится и к действиям? Например, как передать фразу: «Иван и Марья полюбили друг друга»?
– Ну, очевидно, у матов она будет звучать «уравнялись», у агров – «посеяли», у химов – «реагируют», у истов – «аналогичны». Как видите, даже общего глагола «почувствовали» здесь нет и в помине. В каждом случае профессиональный образ предопределяет характер совершенного действия.
Тропинин откинулся на спинку кресла. Все это просто не умещалось в голове. Требовался дотошный лингвистический анализ, чтобы понять природу гермеситской речи.
– Кто же у вас занимается переводами, Мендесона? Ведь программирование того же автопереводчика требует досконального знания профессиональных языков.
– Вы правы. У нас есть специальный подклан лингвистов, или лингов, в составе клана матов.
– Матов?
– А почему вас это удивляет? Ведь язык – это набор символов, и именно математике сподручно найти им адекватное выражение. Методика здесь достаточно сложная: каждое профессиональное понятие должно получить свой числовой коэффициент, а затем с помощью системы уравнений ему подыскиваются сходные понятия в других клановых культурах. Я, однако, не слишком силен в этой материи. Видите, как плохо быть дилетантом.
Лайнер пошел на посадку. В аэропорту их встретило местное начальство во главе с Главным математиком Вероны. После пышных приветствий и вручения высокому земному гостю символических ключей от города он извинился и отозвал Мендесону в сторонку. Спустя минуту бородач подошел к Тропинину с явно озабоченным видом.
– Крайне сожалею, легат, но срочно потребовалось мое присутствие в столице, и я вынужден вас покинуть. Не сомневаюсь, что власти Вероны окажут вам самое сердечное гостеприимство.
Веронцы рассыпались в заверениях.
– Мне будет недоставать вас, дорогой друг, – лицемерно сказал Тропинин, довольный таким оборотом дела. – Но служба есть служба.
Ему предоставили люкс в лучшей гостинице Вероны под знаком «7 x 7». После осмотра города и торжественного обеда в мэрии гостю дали возможность отдохнуть. Он прилег на диван, полистал альбомы с видами местных достопримечательностей и задремал. Последней мыслью, промелькнувшей в мозгу, было: как на разных гермеситских языках передается понятие сна? Должно быть, у матов – бесконечность, у химов – растворение, у физов – очарованность, у истов – мир или нет, перемирие. А у агров?…
Его разбудил робкий стук. Тропинин протер глаза, отворил дверь и впустил в комнату толстого мужчину с мясистыми губами и живыми черными глазками.
– Извините за непрошеный визит, но крайняя необходимость принудила меня просить вас о помощи.
Тропинин насторожился: только этого ему не хватало.
– Вы, должно быть, ошиблись, я нездешний и, право, не уверен, что могу быть чем-нибудь вам полезен.
– Я знаю, легат, вы с Земли. Именно к вам я и хотел обратиться. Моя фамилия Сторти.
– Уж не тот ли наставник, который поощрил Рома Монтекки на преступное похищение?
– Тот самый. Я вижу, вам уже все известно.
– Еще бы!
– Вы верите тому, что пишут газеты?
– У меня нет оснований не верить.
– Позвольте присесть?
– Милости прошу.
– Не возражаете, если я возьму из холодильника банку ячменки? Горло пересохло.
Тропинин с любопытством наблюдал, как бесцеремонный посетитель полез в холодильник, достал оттуда несколько банок местного пива, открыл одну, выпил залпом, опорожнил наполовину вторую и только после этого плюхнулся в застонавшее кресло.
– Итак, легат, все, что там о нас насочиняли, – враки.
– И похищения не было?
– Не было. Был побег двух влюбленных, которых родители собрались насильно разлучить. – И он рассказал историю Рома и Улы.
– Ром Монтекки и Ула Капулетти. Какое странное сочетание, – сказал Тропинин.
– Да, инспектор, агр и мата, кто мог подумать!
– Я не об этом. Значит, сейчас они в безопасности?
– Ненадолго. Не сомневаюсь, что эти сукины сыны скоро обнаружат их домишко, и тогда – страшно подумать.
– Так чего же вы от меня хотите?
– Вы могли бы попросить Великого математика, чтобы их оставили в покое. Стоит ему сказать словечко…
– Поймите, Сторти, я не имею права вмешиваться во внутренние дела Гермеса. Не говоря уж о том, что не поздоровится мне лично, это может повести к осложнениям космического масштаба. Сами понимаете…
– Понимаю, – сказал наставник с горечью. – Хотя я ни черта не смыслю в математике, отличить одну пару от нескольких миллиардов способен даже такой кретин.
– Зря вы иронизируете.
– Иронизирую? С чего вы взяли?
Физиономия Сторти излучала простодушие. Тропинин так и не решил, что на уме у толстяка. У самого у него на душе остался неприятный осадок. Вполне возможно, что он перестраховывается: руководство Гермеса придает слишком большое значение его миссии, чтобы отказать в пустяковой просьбе. А если она не столь уж пустяковая, если эта любовная история в самом деле затрагивает болевые точки гермеситского общества? Тогда ему вынуждены будут отказать, могут даже объявить персоной non grata, постаравшись одновременно дискредитировать перед Землей. Сходные ситуации уже возникали в его практике, и Тропинин знал, с какой болезненной щепетильностью там реагируют на каждый действительный или мнимый промах своих дипломатов. Нет, все правильно, нельзя поступить иначе, хотя судьба молодой пары его по-настоящему волнует. К тому же он уже однажды ввязался в здешние свары.
Сторти потягивал ячменку и деликатно молчал, словно догадывался, что землянин еще раз взвешивает возможность заступиться за Рома и Улу, и оставлял решение на его совести. Потеряв надежду, он встал.
– Еще раз извините, легат, за вторжение и разрешите откланяться.
– А почему бы вам не обратиться с жалобой в Сенат? Ведь, насколько мне известно, кланы у вас равны и не существует формальных запретов на подобный брак.
– Благодарю за совет. Признаюсь, такой логичный ход не пришел мне в голову. Я им непременно воспользуюсь.
Тропинин почувствовал, что краснеет, и поторопился как-то загладить свою неловкость.
– Ну а лично вам, синьор Сторти, ничто не угрожает? По тому, с какой страстью на вас набросилась печать…
– Плевать я хотел на этих борзописцев!
– Не опасаетесь, что против вас может быть возбуждено уголовное дело?
– Я не совершил ничего противозаконного.
В дверь громко постучали. Не ожидая позволения, в номер вошел коренастый мужчина в сопровождении целого отряда полицейских роботов.
– Я префект Вероны. Прошу прощения, синьор легат, что по нерадивости охранника к вам проник посторонний. Виновный понесет должное наказание.
– У меня нет никаких претензий.
– Благодарю за снисходительность, но долг службы обязывает.
– Что ж, мне пора, – сказал Сторти.
– К сожалению, – обратился к нему префект, – я вынужден просить вас пойти с нами.
– Что такое?
– Вы арестованы за нарушение общественного порядка. Вот ордер.
– Но позвольте, задерживать человека только за то, что он побывал у меня в гостях, по меньшей мере бестактно.
– Вы меня неверно поняли. Ордер на арест этого человека выдан прокурором провинции Кампанья по обвинению в организации похищения синьориты Капулетти. Мы разыскиваем ее уже несколько дней, и я крайне сожалею, что нам приходится брать преступника под стражу при таких обстоятельствах.
Он мигнул своим роботам, и те моментально защелкнули на запястьях Сторти наручники.
– Как видно, я недооценил нашей юстиции, – сказал наставник со смехом.
– Однако, префект, вы можете, видимо, отпустить моего гостя под залог? Я готов уплатить требуемую сумму.
Тропинин полез за бумажником.
– Я бы не рекомендовал вам вмешиваться в это дело.
– Префект прав. Оставьте при себе ваши деньги, легат. Кстати, вряд ли их хватило бы – размер залогов у нас ой-ей-ей! Один мой приятель в Мантуе попал в аналогичную ситуацию, и ему пришлось выложить, если память мне не изменяет, десять тысяч семьсот пятьдесят две сестерции. Я предпочитаю посидеть. Надеюсь, не слишком долго.
– Дружки у вас, видно, из того же теста, – съехидничал префект.
– А как же, с кем поведешься, от того и наберешься.
– Ладно, пошли. Мое почтение, легат, желаю вам приятного пребывания в нашем славном городишке.
Когда они были уже у порога, Тропинин спросил:
– Постойте, я хотел бы задать один вопрос синьору Сторти. Скажите, ваше имя не Лоренцо?
– Нет, почему вы так решили? – удивился толстяк.
– Неважно, – улыбнулся Тропинин. – Уверен, что недоразумение быстро уладится.
Сторти пожал плечами и, ведомый своими стражами, отправился в веронскую тюрьму.
2
Синьора Монтекки занималась рукоделием, сидя у изголовья кровати, на которой лежал ее муж. Несколько часов назад его отпустили из клиники, наказав соблюдать полный покой. Всего одна неделя, а вся их жизнь пошла верх тормашками. Нет с ними сыновей: один где-то в Свинцовых горах, другой – в бегах. Неизвестно, куда запропастился и Сторти, не у кого узнать, что с Ромом и Улой. Выходить на улицу небезопасно, можно нарваться на какого-нибудь кланового патриота, причем не знаешь, кого следует остерегаться больше – своих или чужих. То и дело звонят с угрозами – пришлось выключить телефон. Давеча их робот пошел, как обычно, закупить съестного – какие-то молодчики выбили ему глаз и смяли ребра, бедняга еле приполз домой. Она вздохнула.
– Анна, – прошептал больной, поглаживая ее руку. – Я очень виноват перед тобой и мальчиками.
– Лежи спокойно, дорогой, тебе нельзя волноваться.
– Во всем моя вина. Я уделял слишком мало внимания сыновьям, не смог привить Рому преданности своей профессии. Люби он ее по-настоящему, ничего такого не могло бы случиться.
Нет, болезнь не изменила образа его мыслей. Он по-прежнему стоит на своем: осуждает Рома и прощает Геля. Она промолчала.
– Скажи, Анна, кто-нибудь из управы справлялся обо мне?
– Да, – солгала она, – они желают тебе скорей выздороветь.
– Значит, меня все-таки не забыли. Признаюсь тебе, я боялся, что после всей этой истории никто не захочет со мной знаться. Я был несправедлив к товарищам, с которыми бок о бок проработал двадцать лет. Двадцать ведь?
– Да, дорогой, ровно двадцать, – сказала она, с горечью подумав, что даже сейчас у него в голове одна работа.
– А Сторти не появлялся?
– Нет.
– Если объявится, не пускай его на порог. Развратитель!
– Забудь о нем, побереги свое сердце.
– Ты права, мне нельзя нервничать.
– Вот и постарайся заснуть. Закрой глаза и считай до ста.
Убедившись, что муж опять впал в дремоту, она потихоньку высвободила руку и пошла на кухню справиться, что будет у них на обед. Скособоченный робот, кряхтя и стеная, стоически стоял у плиты, пытаясь соорудить нечто путное из остатков провизии.
Прозвучал звонок.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...