ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Проявив таким образом необходимую деликатность, он стал затем расспрашивать сына об учебе и новостях университетской жизни, пока не подобрался к интересовавшему его предмету.
– Скажи, Ром, это правда, что ты увлекся математикой?
– Да, отец. Кто тебе доложил?
– Неважно. И виновата в этом девушка, которую вы встретили летом на берегу, не так ли?
Ром кивнул, дав себе слово при первом же подходящем случае отплатить Гелю за предательство.
– Она тебе понравилась?
Ром опять кивнул.
– Ты влюбился?
– Не знаю, отец.
– Да, конечно, никому это не ведомо, пока не приходится идти на жертвы ради своего чувства.
– Ты считаешь, что любовь – это готовность чем-то пожертвовать?
– По-моему, лучше не скажешь.
Ром с вызовом встретил обеспокоенный отцовский взгляд:
– Тогда признаюсь: я готов ради Улы на все.
Они вели беседу в саду, окружавшем со всех сторон семейный коттедж. Заботливо взращенный руками нескольких поколений семейства Монтекки и поддерживаемый в образцовом порядке, сад содержал десятки видов гермеситской флоры, декоративных и плодоносящих. Ром обвел глазами этот благоухающий уголок, где каждое дерево, куст, цветок были знакомы ему до мельчайших, скрытых от постороннего взора деталей. Вместе с отцом, матерью, Гелем он поил и кормил их, выхаживал от болезней, укрывал от редкого, но грозного в здешних краях града. Сад несравненно больше, чем дом, был для него обителью детства и юности, в нем он впервые осознал себя агром, художником природы, чье искусство способно извлечь из земли и плоды, насущные для жизни, и цветы, радующие своей красотой. Внезапно Рома обожгло предчувствие, что скоро ему придется расстаться с садом, что жизнь круто развернула его, толкая на путь риска и надежды.
Отец, долго искавший нужные слова, поднялся из шезлонга, подошел к Рому, положил руку ему на плечо.
– Подумай, сынок, ты вступаешь на рискованный путь. – Истолковав улыбку сына как мальчишеское нежелание прислушаться к доводам разума, он продолжал настойчиво: – Да, да, не смейся, ты даже не представляешь, сколь трагичны могут быть последствия твоего увлечения.
– Сердцу не прикажешь, – буркнул Ром.
– Вели себе забыть ее, выкинь из головы. Я знаю: для тебя пришла пора любви, но разве трудно найти спутницу жизни среди многих миллионов девушек нашего клана, близких тебе по профессии, по духу?
– Я уже сделал выбор, – просто сказал Ром.
– Оставь, это все блажь! – возразил отец, раздражаясь. – Отдай себе отчет, наконец, что человек не волен распоряжаться собой, как ему вздумается, он обязан соблюдать традицию. Уже пятьсот лет никто из нашего клана не женился и не вышел замуж на стороне. Мы, агры, не просто социальный слой. Мы – профессия. У нас свой, отличный от других язык, свои нравы и обычаи. Что случится, если люди начнут перемешиваться? Не станет хороших знатоков своего дела, все придет в упадок и запустение. Ведь мастерство, сноровка, умение, все то, без чего труд и не в радость, и не в пользу, передаются не столько в вашем университете, сколько в семье, от отца к сыну. Только так можно сберечь их, не расплескать, копить и шлифовать дальше.
– А что было раньше? – спросил Ром.
– Когда раньше?
– Ну, пятьсот лет назад.
– Не могу сказать тебе точно, я ведь не ист. Кажется, тогда было иначе. Какое это имеет значение? Кстати, именно поэтому род людской не развивался достаточно быстро, ему угрожало вырождение. Профессиональный клан дал мощное ускорение прогресса.
– Может быть, ты и прав, – сказал Ром задумчиво.
– Конечно же! – воскликнул отец с ноткой удовлетворения. – Не сомневался, что ты разберешься во всем этом, ты у меня умница. – И потрепал сына по щеке. Рому была приятна эта непривычная ласка. Он впервые видел своего родителя по-настоящему взволнованным, и ему очень не хотелось его огорчать. Но он не смог удержаться от реплики:
– Видишь, если б ты хоть немного знал историю, то смог бы привести дополнительные доводы во славу кланов.
– Твоя ирония неуместна, – сухо сказал отец, возвращаясь в обычное для себя состояние. – Если бы я лучше знал историю, я бы хуже знал агрономию… Что ж, я пытался тебя вразумить, теперь же вынужден просто воспользоваться родительской властью. Я запрещаю тебе, слышишь, запрещаю заниматься математикой и встречаться с этой матой. – В голосе его прозвучала откровенная неприязнь к чужачке, которая грозит навлечь беду на сына.
– На этот счет можешь не беспокоиться, – так же сухо ответил Ром. – Она сама не желает со мной встречаться.
– И отлично, видно, у нее побольше разума и чувства ответственности.
Отец с сыном, крайне недовольные друг другом, насупились, избегая встречаться взглядами. Тут как нельзя более кстати в сад ввалился Сторти, заполнив собой добрую половину свободного пространства. Со своей обычной бесцеремонностью он сперва плюхнулся в кресло, а затем уже спросил:
– Надеюсь, я не помешал? – И, не ожидая ответа, пустился в рассуждения: – Смотрю я на вас и думаю о вреде родственных отношений. Посторонние люди поспорят, поругаются и разойдутся, все на том кончилось. Что мне, в конце концов, до него, в следующий раз я с ним и разговаривать не стану, за милю обойду. А тут ведь никуда не денешься, хочешь не хочешь, надо сосуществовать. И обида острее. От чужого я не жду особого сочувствия и пощады, если что не так брякну. От своего всякое возражение уже принимаю за предательство: как мог он, которого я люблю, так низко и неделикатно со мной обойтись!
Выслушав эту тираду, Ром уже не сомневался, что Сторти с отцом сговорились взяться за него вдвоем, и то, что наставник явился с опозданием, тоже, очевидно, было заранее условлено. Сейчас навалятся, подумал он с раздражением, начнут поучать, как надо жить, да почему следует блюсти традицию, да на чем Гермес держится… Бежать бы отсюда куда глаза глядят!
– А ячменкой у вас гостей потчуют? – спросил Сторти. – Очень уж жарко.
– Даже непрошеных, – ответил отец и крикнул в дом, чтобы приготовили напиток. В саду появилось механическое существо, смахивающее на кухонный шкаф. Лихо подкатив к ним на маленьких колесиках, робот с помощью пластиковых рук извлек из своего чрева кружку с ячменкой и поставил ее перед Сторти. У того вытянулась физиономия.
– Я-то надеялся отведать нектара, изготовленного искусницей Монтекки, – сказал он со вздохом.
– Жена сейчас в отъезде, у них какие-то нелады на селекционной станции.
– Ничего не поделаешь, придется глотать это варево.
– Напиток изготовлен из лучших сортов ячменя и по самой передовой технологии, – заявил робот с достоинством. Голос у него был звучный, как у диктора.
– Знаем мы вашу технологию, – проворчал Сторти.
– Вы сначала попробуйте, – вежливо отпарировал робот. – Нельзя же судить заранее.
– Логично. Беру свои слова назад и прошу извинения. – Сторти привстал и сделал шутливый полупоклон.
Робот принял это как должное.
– Не сомневаюсь, – невозмутимо заявил он, – что напиток придется вам по вкусу. – И, откатившись, исчез из виду так же внезапно, как появился.
Эта сценка несколько разрядила обстановку, что и входило в расчеты Сторти. Отхлебнув ячменки, он приступил к делу.
– Судя по сердитому выражению вашего лица, Монтекки, у вас есть какие-то претензии к моему воспитаннику. Не сочтете ли возможным ввести меня в курс событий?
– А я полагаю, вам по долгу службы следовало бы первому знать, что происходит с моим сыном, – отрезал отец.
Кровь бросилась в лицо Рому, он вскочил.
– Зачем ломать комедию, я ведь давно догадался, что вы сговорились. По горло сыт вашими поучениями, можете заниматься этим без меня!
– Не впадай в истерику, – холодно сказал отец, а Сторти цепко ухватил Рома за плечо и усадил на место.
– Что ты, дружок, какой заговор, клянусь, ты ошибаешься.
Он откашлялся, выразительным жестом дал оценку поварскому искусству робота и продолжал:
– Не скрою, до меня дошли некоторые слухи о твоем неожиданном увлечении математикой и о его, скажем так, побудительном стимуле. Но я не вижу во всем этом ровно ничего предосудительного.
– То есть как, – спросил отец с нескрываемым удивлением, – вы хотите сказать, что подобная нелепость в порядке вещей?
– Именно так я выразился.
Старший Монтекки побелел от злости; казалось, вот-вот его хватит удар. Ром испугался за отца и на секунду ощутил даже неприязнь к Сторти, который между тем продолжал как ни в чем не бывало излагать свою точку зрения. Говорил он громко и внятно, как бы желая подчеркнуть, что это не какие-то случайно пришедшие в голову мысли, от которых можно и отступиться, а глубоко продуманное и годами выношенное убеждение.
– Я вообще полагаю, олдермен, – отец Рома входил в совет старейшин общины агров, – что успех благословенной клановой системы основывается на ее добровольности. Мы становимся аграми не потому, что так повелели наши предки, а потому, что каждый из нас с детства влюбляется в свою профессию. Также и люди других кланов. Ром любит землю и никогда ей не изменит, за это я готов поручиться. Вы можете себя поздравить с тем, что сумели дать сыновьям классическое воспитание. Чего говорить, ваше маленькое семейное чудо, – Сторти обвел рукой сад, – вот где заложено пристрастие Рома и Геля к нашей профессии.
Польщенный Монтекки смягчился.
– Так и я думал до недавнего времени.
– И были правы, – подхватил Сторти. – Верно, Ром, ты не собираешься изменять нашему делу?
– Никогда!
– Ну вот и отлично. – Сторти хитро взглянул на него своими маленькими глазками. – Пусть уж Ула переучивается. Когда гермеситы вступают в брак, женщина оставляет свою семью и входит в дом мужа. Не так ли должно быть, коль скоро вы из разных кланов?
Сторти задел больное место в душе Рома. Его мужская гордость восставала при мысли, что это он рвется навстречу мате, не питая надежды на взаимность.
– Как ты считаешь, способна Ула на такой подвиг? Если нет – она тебя не стоит.
– Позвольте… – начал было Монтекки, но Сторти перебил его:
– Ром, будь другом, посмотри, нет ли у вас в рефрижераторе стандартной баночной ячменки. Заодно поколоти вашего робота: более гнусного пойла я в жизни не пробовал. – С гримасой отвращения он выплеснул из кружки на грядку с редисом остатки напитка. – Надеюсь, редис не погибнет от этой отравы.
Ром взял кружку и пошел в дом, догадываясь, что Сторти таким способом отсылает его, чтобы посекретничать с отцом. Он не успел исчезнуть в дверях, как тот набросился на Сторти:
– Ваше поведение возмутительно! Неужели вы не понимаете, что эта мальчишеская страсть может погубить всю его жизнь? И вместо того чтобы помочь мне остановить Рома, вы своими дурацкими рассуждениями только поощряете его на новые безумства!
– Тише, олдермен, не то он нас услышит. Теперь разрешите мне сказать, что вы никогда ничего не понимали в своих сыновьях, даже не пытались понять. Что вы знаете о Роме? Только то, что он добрый и умный юноша, послушный сын, способный студент? А ведь это – тонкая мечтательная натура, характер сложный и своенравный. Вам, например, приходило в голову, что Ром сочетает в себе такие, казалось бы, несовместимые черты, как сентиментальную расслабленность и буйство нрава, что он, застенчивый и молчаливый в кругу сверстников, меньше всего претендующий на роль вожака, при встрече с опасностью рвется вперед, что он свирепеет и может наделать глупостей всякий раз, когда, по его мнению, совершается несправедливость?
– Конечно, я догадывался…
– Оставьте, – грубо оборвал его Сторти, – ничего вы не догадывались. Силой от него ничего не добьешься, здесь нужен деликатный подход. И я как раз его нашел, – заявил наставник самодовольно.
– Я не против деликатности, – возразил Монтекки, несколько растерянный этим наступлением, – но как бы она не привела к обратным результатам. Вот вы задели его мужское достоинство…
– Заметили, как он покраснел?
– Да, видимо, его самого мучает эта мысль. Но представьте, если эта Ула, черт бы ее побрал, в самом деле кинется ему в объятия, что останется нам с вами – соглашаться на их союз? Вы понимаете, какой это вселенский скандал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...