ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Вот уже пятьсот лет…
– Глупости, никогда, ни при каких обстоятельствах мата не опустится до того, чтобы влюбиться в агра, да еще изменить своей профессии. Ром будет биться головой об стену, будет страдать, а потом клановая гордость возьмет свое, он отвернется от нее и утешится с какой-нибудь симпатичной агрянкой. Кстати, у меня есть на примете одна такая, совершенство во всех отношениях. – Сторти поднял большой палец и причмокнул своими толстыми губами. – Я пораскину мозгами, как их свести.
Монтекки кивнул, как бы говоря: «Вот это другой разговор». Сторти воодушевился.
– Доверьтесь мне, я знаю, как взяться за дело. А вам мой добрый совет: не торопите событий, позвольте им идти своим чередом, все уладится само собой.
– Если бы так! – сказал полуубежденный Монтекки. – Если бы так! И все же, раз Ром мог увлечься Улой, почему она не может увлечься им? Ведь он парень что надо, – добавил он с гордостью.
– Конечно, – улыбнулся Сторти, – и будь я этой самой Улой, ни минуту не задумываясь, втюрился бы в вашего сына. Однако не забывайте, что она мата, а люди этого клана большие задавалы, они ставят себя выше всех прочих.
– Без всяких на то оснований! – возмутился Монтекки.
– Разумеется. Но в данном случае это нам с вами на руку… Где ты пропадал так долго, бездельник? – вскричал он, завидев появившегося на веранде Рома. – У твоего наставника горло пересохло!
4
– Ах, Ула, Ула, – укоризненно сказала мать, – опять ты не сдала зачета. Без конца вертишься перед зеркалом. Боюсь, Пер слишком вскружил тебе голову.
– Вот уж ерунда, – фыркнула Ула. – Я невысокого мнения о его умственных способностях.
Мать уставилась на нее с подозрением.
– Тогда кто-то другой. Не увлекайся, девочка. Ты не должна забывать, что Пер – твой нареченный. Он способный юноша. Чуточку шалопай, правда, но с годами это проходит.
– Что ж, прикажешь ждать, пока этот шалопай, которого вы без моего согласия нарекли мне в женихи, возьмется за ум?
– Мы не могли с тобой советоваться, тебе тогда исполнилось два года. Прекрасно знаешь, что такова традиция. Конечно, никто не будет вас неволить, но Пер – хорошая для тебя партия. Он происходит из старинного профессионального рода, выдвинувшего плеяду знаменитых математиков.
– Мне жить не с плеядой.
– Очень уж ты строптивая. – Мать обняла дочь за плечи и усадила рядом с собой. В просторной, с изыском обставленной гостиной им было покойно и уютно. Хрустальная люстра бросала цветные блики на портреты знатных предков Улы, последним в ряду был ее дед, прославившийся открытием суперисчисления. На телеэкране, занимавшем полстены, шла хроника гермеситской жизни, мелькали, сопровождаемые хвалебным комментарием, новинки робототехники, бытовые приборы, домашняя утварь, модная одежда и кулинарные рецепты. Приглушенный звук не мешал беседовать.
– Давай поговорим серьезно, Ула. Ты знаешь, что в отличие от отца я не любительница читать нотации…
– Только этим и занимаешься.
– Придержи язычок. Я по-матерински предостерегаю тебя. Ты хороша собой…
– Не просто хороша, а красива. Так твердит твой Пер.
– Тем более надо беречь свое достоинство. Дурнушке опасаться нечего, если она и оступится – никто не поверит. Злословье липнет к таким, как ты. А вокруг тебя, я давно заметила, вьется рой ухажеров.
– Фи, как ты вульгарно выражаешься, ма. Не ухажеров, а поклонников.
– Ладно, поклонников.
– Еще точнее – обожателей.
– Так вот, будь с ними осторожна, не давай повода для сплетен.
– Примерно в таких же выражениях поучал меня отец. Только он добавил: не запятнай славный род Капулетти. Можете не беспокоиться, не такая уж я дура. И замуж выйду за вашего любимчика Пера. Сказать тебе честно, мне вообще все равно, за кого выходить. Все они в нашей компании на одно лицо – самовлюбленные, холеные, как пироги слоеные.
– При чем тут пироги?
– Слоеный пирог возьмешь в руки, он и рассыпается.
Мать покачала головой.
– Ты у нас с детства любила мудрствовать.
– Ничего не поделаешь, вы же меня объявили вундеркиндом, вот я и напрягла свой умишко. От меня все вечно ждали какой-нибудь выдумки, чтобы можно было восхититься: ах-ах, какая девочка, вы только послушайте, что она говорит.
– Ты и была вундеркиндом. В шесть лет решала уравнения, как орешки щелкала. А в пятнадцать дед ухитрился втолковать тебе свое суперисчисление, которое и взрослым-то нелегко уразуметь.
– Видишь, а ты сетуешь, что я не сдала зачета.
– Так то было в детстве, теперь ты, признайся, ходишь в середнячках. Впрочем, не всем Капулетти быть гениями. Я хочу, чтобы ты разумно устроила свое будущее. И Тибор будет рад, он души не чает в Пере.
– Сделаем приятное и моему братику, чего нам стоит! – с ехидством сказала Ула. Мать погрозила ей пальцем.
В наступившей тишине четко прозвучало очередное сообщение телекомментатора. Он рассказывал о достижениях экспериментальной агролаборатории в Северном нагорье. Впервые удалось вырастить в этом суровом климате, в зоне мерзлоты теплолюбивые маки. Камера показала горный склон, усеянный нежными пурпурными цветками с черными крапинками. Это пламенеющее колышущееся полотно эффектно контрастировало с убеленными снегом вершинами, видневшимися на заднем плане. Благодаря скраденному расстоянию красное и белое, символы полярных ликов природы, мирно соседствовали на экране, создавая ощущение внутренне напряженной гармонии.
– Как ты думаешь, мама, – неожиданно спросила Ула, – может мата полюбить агра?
– Безумная мысль! Почему она пришла тебе в голову? – Мать пытливо заглянула в глаза дочери.
– Сама не знаю. Эти маки так восхитительны!
– Даже не знаю, что тебе сказать. Агры тоже, конечно, люди, но между нами пропасть. О чем ты могла бы говорить с агром, как объясняться в любви – с помощью апа?
– Я не о себе, мама.
– Разумеется. Ты спросила, я и рассуждаю. Кроме того, есть ведь и такое понятие, как профессиональная гордость. Мы, Капулетти, никогда не были снобами, но не забывай, что матам сама природа судила быть первыми среди равных. Мы делаем самое важное, на что никакой другой клан неспособен. Пятьсот лет…
Ула взглянула на экран. Маки исчезли, теперь там мчались всадники, и все они, стройные, широкоплечие, с широкими скулами и синими глазами, походили на Рома. Она встряхнула головой, отгоняя наваждение.
– Ладно, мама, забудь об этом.
Из передней донеслось хлопанье дверей, громкие голоса, в комнату шумно ввалился Тибор с приятелями.
– Послушай, сестренка, – закричал он с порога, – Пер не может без тебя и дня прожить. У нас была блестящая перспектива на вечер. Но этот влюбленный красавчик до того надоел своим нытьем, что пришлось воротиться. Приголубь его, не то он совсем раскиснет!
– Что за лексикон, Тибор! – возмутилась мать.
– Прошу прощения, синьора Капулетти, это все пагубное влияние улицы. – Он сделал шутовской поклон, а затем подхватил мать на руки и стал кружиться по гостиной, не обращая внимания на ее протесты. Все привыкли к сумасбродствам Тибора. Ула скомандовала роботам подать ужин, и началось веселое застолье.
Пер глаз не сводил с Улы и был окрылен тем, что на этот раз она держала себя с ним не с обычным своим капризным кокетством, а отзывчиво и ласково. За полночь разгоряченные молодые люди отправились гулять в соседний парк. Тибор заявил, что он не намерен терять даром оставшееся до утра время, и торжественно поручил Перу проводить сестру домой. Они долго ходили по пустынным аллеям, опавшие листья шуршали под ногами, в лунном свете лицо Пера приобрело особую одухотворенность, он вдохновенно говорил о своих чувствах, Ула была заворожена его изящными и отточенными формулами; повинуясь порыву, она поцеловала своего нареченного.
А потом, когда после долгого прощания у подъезда Пер ушел, из темноты навстречу ей шагнул Ром. Ула не видела его лица, но сразу узнала по фигуре.
– А, это ты, – сказала она устало, не удивляясь, словно ждала этого позднего посещения.
Заверещал ап, и сердце Рома дрогнуло. Тысячу раз на протяжении томительного караула у ее дома он переворачивал на губах те единственно верные слова, которые должен был сказать Уле. Не надеясь встретить мгновенный отклик, он и не ждал такого холодного безразличия. А тут еще проклятие разноязычности. Ром совсем растерялся.
– Я проходил мимо твоего дома… – начал он неуклюже.
– И решил заглянуть на огонек, – закончила она за него язвительно. – Ты всегда прогуливаешься в нашем районе в предрассветный час?
Ром вспыхнул от стыда.
– Ладно, – сказал он грубо, – не задавайся. Конечно, я здесь не случайно. Мне хотелось с тобой поговорить.
– О чем?
– Обо всем на свете.
– Что ж, говори, я слушаю.
– Как-нибудь в другой раз. Уже поздно.
– Вот именно. Ты давно сторожишь меня?
Он кивнул.
– И видел, как мы выходили?
– Да. Кто эти парни?
– Мой брат Тибор и его приятели.
– А тот развязный херувим?
– Не смей отзываться так о моих друзьях!
– Извини.
– Его зовут Пер.
– Пер, – повторил Ром, – и имя у него приторно-красивое. Мне он не понравился.
Она надменно усмехнулась.
– Важно, что он нравится мне.
– Это невозможно, – возразил Ром нарочито безапелляционным тоном. – Такая девушка, как ты, не может быть благосклонна к этому лощеному субъекту. – Не отдавая себе отчета, он пытался вывести ее из состояния оскорбительного равнодушия. И достиг цели. Улу передернуло. Она шагнула вперед, так что они оказались лицом к лицу, и, в упор глядя на него злыми глазами, выговорила звенящим от напряжения голосом:
– Уж не ты ли будешь указывать, с кем мне водиться?
– Я! – ответил Ром и прикоснулся губами к ее губам. В тот же миг Ула с силой ударила его по щеке. Переполненная негодованием, она секунду искала слова, чтобы ущемить его побольнее, и нашла их:
– Наглый агр!
Ром и бровью не повел. Он улыбался. Тогда Ула еще раз его ударила.
– Уходи отсюда и не смей преследовать меня!
Ром отрицательно покачал головой.
– Я расскажу Тибору, и тебе не поздоровится.
Он пожал плечами.
Ула ударила его в третий раз.
Ром продолжал улыбаться.
Плача от бессилия и досады, она повернулась и пошла к дому. И опять Ром испытал то ощущение невозвратимой потери, с каким глядел ей вслед в бухточке.
– Еще секунду. – Надлом, прозвучавший в его голосе, заставил ее остановиться.
– Слушай, Ула, я несколько раз объясниться… что-то понимание… жизнь в переломе… Меня ослепили… Могу не без тебя…
Ей стало страшно от этого бессвязного лепета. Страшно и безумно жаль его. Уж не свихнулся ли окончательно этот странный парень, и не она ли тому виной? Кляня себя за бессердечие, Ула пыталась вникнуть в смысл этого бреда, если в нем вообще был какой-то смысл. И вдруг осознала, что происходит: ап молчал, Ром изъяснялся на ее родном языке.
Это открытие безмерно ее поразило. Ула ощутила, как волна сочувствия, сострадания, симпатии заливает все ее существо. А Ром, исчерпав запас выученных им формул, повторял самую важную, венчающую его признание:
– Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя!
Ула не могла выговорить ни слова из-за душивших ее слез. Она взяла Рома за руку и его ладонью ударила себя по щеке так сильно, как только смогла. Ром, застигнутый врасплох, не сумел помешать ей. Он отдернул руку, приложил ладонь к сердцу и замер, потрясенный.
А Улы уже не было. Скрипнули двери, в последний раз мелькнуло ее белое платье.
«Какой смешной, – думала Ула, пробираясь в свою комнату, – он выучил формулы, которые каждый мат знает с годовалого возраста!»
«Как хорошо жить на свете, – думал Ром, – и какая это замечательная штука – знать математику!»
5
Нет у гермеситов более излюбленного занятия, чем следить за буйной игрой в мотокегли. Она изобилует неожиданными перепадами и создает возможности для хитроумных тактических маневров. Зрители здесь не просто заинтересованные наблюдатели, они могут непосредственно влиять на ход поединка. А если к тому же состязаются команды разных кланов, то на трибунах кипят гомерические страсти.
Представьте покрытую асфальтом площадку размером с футбольное поле, по которой на мотоконьках со скоростью до 50 километров в час носится двадцать спортсменов – по десять с каждой стороны.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

загрузка...