ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Давай быстрее.
– Кто это Костя? – спросила Валентина. – Заведующий похоронным бюро?
– Сейчас узнаешь.
50
С тех пор как уехала из деревни бабка Нина, Иван Аникеев ни разу не наведывался в ее дом, только проходил мимо, бросая взгляды на массивные ворота.
Хозяйка продала дом, но от собаки и кота новый жилец отказался, объясняя это тем, что постоянно жить в доме не намерен. Бабка Нина пошла к Ивану, сговорились за бутылку, и Аникеев привел пса к себе во двор. Хуже было с котом, которого Иван не выпускал из дома два дня, чтобы тот привык к новому хозяину.
Но потом кот все равно ушел и долго не появлялся. Иван, повздыхав, решил осмотреть законную территорию котяры, животину было жаль.
Он не очень любил городских, которые покупали дома, забрасывали хозяйство и устраивали шумные застолья. Человека, который приобрел дом у бабки Нины, Иван видел два раза – тот приезжал на красной легковушке, один раз с бабой – наверное, с женой. Ее Аникеев видел в огороде: одетая в трико и майку, она, вместо того чтобы собрать жука и прополоть грядки, без дела слонялась по участку. Праздных людей Иван не любил.
– Васька, Васька! – Аникеев еще загодя начал звать кота, чтобы новые хозяева услышали голос.
Иван не знал, дома кто или нет, вроде вчера приезжала машина красного цвета, но вот уехала ли...
Он подошел к высокому забору – кота нигде не было видно.
– Хозяева! – На всякий случай постучал в калитку, которая была закрыта на замок. – Есть кто дома аль нет?
Прислушался...
Тишина. Никто не откликается.
– Васька, Васька!
На миг Ивану показалось, что ему ответили.
Будто издалека: голос глухой, еле различимый.
«На огороде, что ли?» – подумал он и тут же отверг предположение: тут от озера порой услышишь голоса рыбаков, не то что с грядок.
И решил зайти с задов через калитку. Обходя дом, оглянулся на дорогу – не появится ли знакомая машина – и через бурьян заброшенного участка направился в обход.
* * *
Маргелов нервничал, кусая ногти, и думал, ловя себя на мысли, что сошел с ума – так же, как и Валентина Ширяева. Мысли, сообразно настроению и обстановке, были полушутливыми: "Что я делаю здесь?
Что я забыл возле офиса Станислава Сергеевича Курлычкина? Что мне, больше делать нечего, как сидеть в своей машине и караулить сумасшедшую судью, прости господи?"
Жестом, который показался ему болезненно-ненормальным, Василий дотронулся до рукоятки пистолета, покоившегося в заплечной кобуре. Облегчения не принесло бы и похлопывание по стволу гаубицы.
Он скомкал пустую пачку «Примы» и выбросил в окно.
«Не пропустить бы чего-нибудь интересного», – подумал он, направляясь к коммерческому киоску и оглядываясь на машину.
«Крещатик» был забит новенькими автомобилями, тут были и иномарки, и наши «Жигули» с «Волгами». За высоким сетчатым забором изнывали от жары охранники в униформе. Редкие покупатели осматривали машины, возле них сновали бойкие, хорошо одетые молодые люди с мобильниками, расхваливая четырехколесный товар. Совсем недавно, год-два назад, все было гораздо прозаичней, в лучшем случае одежда продавцов не была очень заляпана маслом.
Маргелов купил сигарет и вернулся к своему автомобилю. Закурив, опустился на раскаленный капот.
Захотелось снять пиджак и остаться в рубашке с коротким рукавом, предварительно отстегнув кобуру, а пистолет засунуть в карман.
Окаянная жара...
Проклятая Ширяева...
Чертовы собственные мозги...
Василий посмотрел на часы и покачал головой: долго, очень долго находится в кабинете Курлычкина Валентина. В офис она вошла. В этом Маргелов убедился, раньше Ширяевой приехав на Киевскую. Она не видела Василия, не обратила внимания на его «ГАЗ-2410» бежевого цвета, прошла в двадцати шагах от «Волги». Через стеклянные двери салона-магазина Маргелов видел, как она, позвонив из бесплатного телефона-автомата, расположенного непосредственно в здании, направилась к лестнице.
«Что?.. Что я делаю здесь?»
51
Как же Максим ненавидел этот погреб! Его темноту, в которой мыши, безбоязненно шныряющие под ногами, стали обычными безобидными зверьками, как и он, оказавшимися в ловушке.
В этот раз к Максиму впервые применили силу, когда сопровождали в погреб. Помощник Ширяевой, весь исколотый урка, завязал ему рот пыльным шарфом, чтобы не кричал, и вывернул руку. В таком виде его буквально столкнули в яму и пристегнули к лестнице.
Максим взбеленился, обливая обоих похитителей потоком сквернословия, но судья и урка слышали только мычание.
Он утих, когда с него сняли шарф. Прощаясь, судья попросила его вспомнить то, о чем они говорили. Он действительно вспомнил добрые слова судьи, сказанные ею накануне. Он мог бы ответить ей: «Да, я проникся, понимаю, сочувствую, я плачу от жалости к вам, к вашему сыну – но разве обязательно держать меня в погребе? Я-то тут при чем?! Возьмите с меня слово, и я, оставшись в доме один, не пророню и слова, меня никто не услышит». Мог бы, но ничего не сказал, потому что судья видела его насквозь: первое, что сделал бы Максим, оставшись без присмотра, – поднял шум на всю деревню.
Он уже устал доказывать самому себе, что понимает судью, в какой-то степени оправдывает ее. Но в конце концов усталость давала обратный эффект, и он начинал ненавидеть ее, машинально перенося злобу на отца: неужели тот не мог просто прихлопнуть судью, зачем ему понадобился изощренный вариант с соседской девчонкой и этим уродом? Пусть бы себе жил, в поисках матери топал слоновьими ногами по асфальту и ронял на него слезы. Так даже лучше.
Отец последнее время часто ходит в церковь, стал набожным, мог бы прикинуть, стоя с зажженной свечкой у иконы, что судья в этом случае будет мучиться на том свете больше, нежели оставаясь живой.
В полной тишине слух его обострился, он слышал малейший шорох, даже иногда угадывал дыхание жаб, которых в погребе было не меньше, чем мышей. Хотя, наверное, дыхание лягушек он слышать не мог, просто часто натыкался на них, порой сбрасывал шершавых тварей, когда они забирались на кроссовки.
Его обострившийся слух вдруг вырвал в липкой тишине голос, который кого-то звал. Рискуя остаться без руки, Максим вскочил на ноги. Первая мысль, заставившая замереть сердце: отец! Нашел-таки!
Он снова замер, расслышав, что кто-то кличет...
Ваську. Нет, не отец, но скорее всего местный, из деревни или села – неважно.
Впервые Максиму выпал шанс дать знать о себе, и он закричал так, что заломило уши. Потом рванул из-под себя ящик, ломая ногти, оторвал дощечку и принялся молотить ею по лестнице.
– Сюда! Я здесь! Помогите!
* * *
Поговорив по телефону с Сипягиным, Курлычкин молча уставился на Ширяеву.
Она неодобрительно покачала головой.
– Прежде чем совершить последнюю глупость в своей жизни, подумай, что мне терять больше нечего. Ты сотворил со мной такое, что жизнь мне – в тягость. Мне не нужно ни одной лишней минуты – вот над этим подумай, пока дожидаешься Костю. А страдания, которые мне причинят твои изверги, – ничто по сравнению с болью, которой подверглись девочка Света и мой несчастный сын.
– Трогательно... Вот теперь я точно знаю, что ты блефуешь.
– Думай что хочешь.
– Вопрос: тебе не жалко моего сына? Нет, просто человека не жалко?
– А тебе? – Валентина хищно прищурилась. – За что ты убил двух невинных людей? За то, что твой сын надругался над своей жертвой, так что ли? Ничего себе причина! Ты только вдумайся в это! Вникни своими паршивыми мозгами!.. И я, как дура, решила потрепать и тебе, и себе нервы. А нужно было дождаться тебя у входа в салон и пристрелить как бешеного пса. Это моя ошибка, я уподобилась тебе и сейчас об этом жалею.
– Ты действительно совершила ошибку.
– Слушай, – Валентина, качая головой, с некоторым недоумением смотрела на Курлычкина, – я не пойму, как можно с такой скоростью переродиться. Я знаю о тебе достаточно много: пятнадцать лет оттрубил на заводе в хорошем коллективе, пил, но работал неплохо. Ты по жизни – мужик, кто же двинул тебя по голове так, что ты все забыл? А может, прав тот, кто сказал, что нет страшнее выкрестов – в любом их проявлении или форме. Ты что, отыгрываешься? Где причина, которая перевернула твои мозги?
– Я не собираюсь исповедоваться. Во всяком случае перед тобой.
Станислав Сергеевич никак не мог принять решения. Он вдруг подумал о том, что Ширяева очень умело поставила его в невыгодное положение. Он, разумеется, в короткий срок сумеет выйти через Мигунова на исполнителей. Этих двух недоносков замочат, и судья убедится в этом (контейнер – это, конечно, несерьезно). Затем наступит тот самый ответственный момент, который она, по ее же словам, тщательно проработала. И если она действительно окажется такой умной в стратегическом плане, что ее не смогут остановить десятки «киевлян», то позиция ее станет куда выгоднее: есть трупы, но нет пока «товара» – Максима. Правда, кажущиеся неравными шансы уравнивал сам Курлычкин, главный в игре Ширяевой. Он – ее цель, стало быть, Максиму вряд ли что угрожает.
Да, чтобы исключить малейший риск или хотя бы свести его до минимума – пусть даже вопреки принципам, чувствуя легкое умопомешательство, – следовало принять предложение Ширяевой. Наперекор всему – собственной строптивости, личной логике, которая утратила былую крепость, своим непоколебимым воззрениям...
К тому же Ширяева права: эти два ублюдка действительно могут принести много неприятностей, их и вправду пора убирать – днем раньше, днем позже, какая разница. Не будет этих отморозков, и бояться нечего.
А как же тот человек, которого Мигунов называет Юристом? И до него дойдет очередь. Неважно, кто он, на самом деле юрист или просто носит это прозвище.
Весы: на одной чаше Максим, на другой два человека, которые час от часу становятся опаснее. Максим перевесил их, но незаслуженно оказался внизу, подчиняясь простейшему механизму весов. Вот только ненависть к Ширяевой осталась. Нет, он не упустит судью!
52
Иван оставил калитку открытой и пошел по тропинке вдоль забора. Миновал баню, вплотную примыкающую к забору, закрыл створку колодца, поднял с земли банку и повесил ее на штакетник. Никакого порядка, проворчал он.
– Хозяева! – позвал он на случай, если они вдруг подъехали. – Есть кто?
Он отворил калитку, ведущую с огорода, аккуратно прикрыл ее за собой, закрыв на вертушку. Шурша гравием, устилающим дорожку, Иван еще раз позвал кота, потом двинулся к дому и – застыл на месте.
Потому что снова уловил глухой голос, доносившийся словно из-под земли.
Ивану стало не по себе. Он оглянулся на сарай: теперь оттуда доносились странные звуки, будто по металлу били деревяшкой. И снова голос, теперь Иван различил отчетливое: «Эй! Сюда! Помогите!»
Вот черт... Что же тут творится?
Аникеев на всякий случай вооружился увесистым дрыном, подпирающим дверь в сарай, и резко распахнул ее. Он не стал оглядывать сумрачное помещение, куда солнечный свет проникал лишь через прорехи в крыше, – Иван уставился на березовую подпорку, фиксирующую крышку погреба, поверх которой было навалено барахло. Голос раздавался из погреба. «А ну как я открою, а там...»
Ивану вспомнился случай, который ему рассказали зятья. Один мужик пошел искать козу, которая часто уходила пощипать травку на деревенское кладбище. Стемнело. Коза провалилась в свежевырытую могилу. Чтобы вытащить ее, нужно было спуститься и толкать глупое животное снизу. Потом уж выбираться самому. Хозяин козы и спустился. А тут мимо, сокращая путь, шел пьяный односельчанин; остановился, прислушиваясь, и спросил: «Кто там?» Голос ответившего он узнал и предложил помощь: «Давай, я тебя вытащу». А мужик, не предупредив, подхватил козу и стал выталкивать ее наверх. Сердобольный помощник в свете луны увидел мохнатую рожу с рогами, вылезающую из могилы, и вмиг протрезвел. Бежал так, что черномазым рекордсменам и не снилось.
– Эй, помогите!..
«Господи...» – Иван перекрестился, убрал подпорку, сбросил пыльное барахло. Под крышкой оказались мешки, набитые соломой. Он вынимал их по одному, а голос становился все отчетливей.
Он вынул последний мешок, ухватился за нижнюю дверку – снизу, помогая Ивану, кто-то толкал ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

загрузка...