ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR GRAY OWL -ogo
«Роберт Говард. Черный камень»: Северо-Запад; Минск; 1997
ISBN 5-7906-0033-2
Оригинал: Robert Howard, “Old Garfield's Heart”
Перевод: Г. Корчагин
Аннотация
Старик Гарфилд живет уже много лет и не стареет. Источник его жизненных сил скрывается в груди, и пока он там – Гарфилд не умрет.
Роберт Говард
Сердце старого Гарфилда

* * *
Когда я сидел на веранде, прихрамывая, вошел мой дед. Опустился на мягкое сиденье любимого стула и начал набивать трубку из кукурузного початка.
– Я думал, ты на танцы собираешься, – сказал он.
– Жду Дока Блэйна, – ответил я. – Мы договорились вместе поехать к старику Гарфилду.
Некоторое время дед посасывал трубку, а затем вновь подал голос:
– Что, у старого Джима дела плохи?
– Док говорит, никаких шансов.
– Кто за ним присматривает?
– Джо Брэкстон, хотя Гарфилд не хочет, чтобы с ним нянчились.
Дед шумно попыхивал трубкой, любуясь, как над холмами резвятся молнии. Потом вымолвил:
– Ты ведь думаешь, старый Джим – первый враль во всей округе, точно?
– Он мастак травить байки, – кивнул я. – Но события, в которых он, якобы, участвовал, случились задолго до его рождения.
– До тысяча восемьсот семидесятого я жил в Теннеси, – вдруг сказал дед, – а потом перебрался в Техас и видел, как город Лост-Ноб вырос прямо-таки на пустом месте. Когда я приехал, здесь не было даже фактории, но старина Джим Гарфилд уже обретался там же, где и сейчас, только в бревенчатой хижине. И сегодня я б ему не дал больше лет, чем при первой нашей встрече.
– Ты никогда об этом не рассказывал, – удивился я.
– Боялся, ты сочтешь это стариковскими бреднями, – пояснил он. – В наших краях старина Джим – первый белый поселенец. Построил себе хижину к западу от границы, в добрых пятидесяти милях. Один Бог знает, как ему удалось выжить, – в холмах тогда было полно команчей.
Помню, как мы познакомились. Даже в ту пору все называли его старина Джим.
И помню, как он рассказывал те же истории, что и тебе потом. Как в молодости он сражался под Сан-Джасинто и ездил по прериям с Ивеном Камероном и Джеком Хайесом. Только я верю ему, а ты – нет.
– Но это же было так давно... – возразил я.
– Последний раз индейцы нападали в тысяча восемьсот семьдесят четвертом, – погрузился в воспоминания дед. – Мы им дали отпор, и без старого Джима тоже не обошлось. Я видел, как он с семисот ярдов из бизоньего ружья сшиб с мустанга старика Желтого Хвоста.
А еще до того мы с Джимом били краснокожих в верховьях Локуст-Крика. Отряд команчей прошелся по Мескиталю, поджигая фермы и убивая всех подряд, а потом стал отходить по холмам вдоль Локуст-Крика. Но наш разведчик наступал индейцам на пятки, и вечером мы их настигли на мески-товой равнине. Семерых уложили, а остальные бросили коней и удрали через кустарник. Но и мы потеряли троих парней, а Джима Гарфидца команч достал пикой.
Рана была жуткая. Он лежал как мертвец. Никто из нас не верил, что с такой дырой в груди можно выжить. Но тут вдруг из кустов вышел старый индеец, а когда мы его взяли на мушку, он жестом дал понять, что настроен мирно, и заговорил по-испански. Невероятно, но ребята, разгоряченные погоней и стрельбой, озлобленные потерями, не тронули его – что-то в его облике нас остудило. Он сказал, что он не команч, что хочет помочь Гарфилду – своему старому другу. Он убедил нас перенести Джима в заросли мескита и оставить с ним наедине. До сих пор не могу понять, почему мы его послушались. То был настоящий кошмар: раненые стонут и просят воды, кругом валяются покойники с выпученными глазами, и нет никакой уверенности в том, что индейцы не вернутся, когда совсем стемнеет. Вдобавок устали кони... Короче говоря, пришлось разбить лагерь.
Всю ночь мы не смыкали глаз, но команчи так и не появились. Не знаю, что произошло в меските, где лежал Джим Гарфилд, я ведь никогда больше не встречал того странного индейца. Но всю ночь я слышал диковинные стоны, вовсе не похожие на стоны умирающего, и сова ухала от полуночи до самого рассвета.
А на заре из мескита вышел Джим Гарфилд – бледный, изможденный, но живой, а рана в его груди уже затянулась и начала зарубцовываться. Впоследствии он никогда не упоминал ни об этой ране, ни о той стычке, ни об индейце, который так загадочно появился и исчез. И с тех пор Джим совсем не постарел, сейчас он выглядит точь-в-точь как тогда – лет на пятьдесят, не больше.
Наступила тишина. Внезапно с дороги донесся рокот мотора и два луча фар пронзили сумерки.
– Это Док Блэйн, – сказал я. – Вернусь – расскажу про Гарфилда.
Мы ехали три мили среди вереска, которым поросли холмы между Лост-Нобом и фермой Гарфилда. Док Блэйн высказал мне свои соображения:
– Будет чудом, если мы его застанем живым. – Он недоуменно покачал головой. – После такого-то падения... В его возрасте невредно как следует подумать, прежде чем объезжать молодого коня.
– Он не похож на старика, – заметил я.
– Мне скоро полвека стукнет, – сказал Док Блэйн. – Я с ним познакомился совсем мальцом, а ведь ему тогда было не меньше пятидесяти. Внешность обманчива.
Жилище Гарфилда напоминало о прошлом. Доски приземистого дома никогда не знали краски.
Изгородь вокруг сада и корраль были сколочены из брусьев.
Джим Гарфилд лежал на грубой кровати. За ним умело ухаживал человек, нанятый Доком Блэйном вопреки протестам старика. Посмотрев на Джима, я снова поразился его невероятной живучести. Он был сутулым, но не сгорбленным, на руках проглядывали упругие мышцы. На лице, хоть и искаженном мукой, угадывалась природная твердость характера. В глазах, остекленевших от боли, я увидел неутолимую жажду жизни.
– Он бредит, – равнодушно сказал Джо Брэкстон.
– Первый белый на этой земле... – невнятно бормотал Джим. – На холмах, где никогда прежде не ступала нога белого человека... Слишком стар... Пришлось поселиться здесь. Не сняться с насиженного места, как в былые годы... Осесть тут... Хорошая была страна... до скотоводов и скваттеров. О такой стране мечтал Ивен Камерон... Его застрелили мексиканцы. Проклятие!
Док Блэйн сокрушенно покачал головой:
– У него все кости переломаны. До утра ему не дожить.
В этот момент Гарфилд неожиданно поднял голову и посмотрел на нас ясными глазами.
– Ошибаешься, Док, – проговорил он, задыхаясь; в груди у него свистело. – Я выживу. Что такое сломанные кости и скрученные кишки? Пустяки! Важно лишь сердце. Пока сердце стучит, человек живет. А мое – стучит. Послушай! Чувствуешь?
Он с трудом нащупал запястье Дока Блэйна, прижал его ладонь к своей груди и с надеждой вгляделся в лицо доктора.
– Правда, мощный мотор? – прохрипел он. – Надежнее бензинового.
Блэйн дал мне знак приблизиться.
– Потрогай. – Он пристроил мою ладонь на обнаженную грудь старика. – Сердце замечательное.
В свете керосиновой лампы я заметил мертвенно-бледный шрам, как от кремневого копья. Я положил руку прямо на шрам, и с моих губ сорвалось невольное восклицание.
Под ладонью билось сердце старого Джима Гарфилда, и впервые в жизни я обнаружил, что человеческое сердце способно биться с такой поразительной силой. Даже ребра вибрировали от его ударов, больше похожих на работу динамо-машины, чем на деятельность человеческого органа. Я почувствовал, как удивительная жизненная сила перелилась из его груди в мою ладонь и ползла по руке вверх, пока мне не начало казаться, что ему вторит мое собственное сердце.
– Я не могу умереть, – задыхался старый Джим. – Не могу, пока сердце бьется в груди. Меня можно убить только пулей в голову. И даже тогда я не буду по-настоящему мертв, до тех пор, пока бьется сердце... Хоть оно и не мое. Да, не мое. Оно принадлежит Человеку-Призраку, вождю липанов. Это сердце божества, которому поклонялись липаны, пока их не прогнали команчи с родных холмов.
С Человеком-Призраком я познакомился на Рио-Гранде, я там был с Ивеном Камероном. Однажды я спас вождя липанов от мексиканцев, и с тех пор мы связаны необыкновенными узами, их никто не видит и не чувствует, кроме нас двоих. Он пришел, когда узнал, что я нуждаюсь в нем – после той схватки в верховьях Локуст-Крика, где мне достался этот шрам.
Я был мертв – мертвее некуда. Мое сердце разрезали напополам, как бизонье после удачной охоты. Всю ночь мой должник колдовал, вызывал мой призрак из страны духов. Я немного помню тот путь. Было темно, я несся сквозь серую дымку и слышал, как рядом, в тумане, причитают умершие. Но Человек-Призрак вывел меня обратно.
Он вынул то, что осталось от моего смертного сердца, и вложил в мою грудь сердце бога. Но оно принадлежит ему, и он придет за ним, когда все будет кончено. Только оно и поддерживает во мне жизнь, только оно и дает мне силы, достойные мужчины. И время надо мной не властно. И пускай дураки называют меня старым брехуном, какое мне дело? Я-то знаю, что это правда. Слышите?
Его ногти глубоко впились в запястье Дока Блэйна. Глаза – удивительно молодые глаза на морщинистом лице – гневно сверкнули под кустистыми бровями.
– И все-таки, если нелепая случайность оборвет мою жизнь... сейчас или потом... Пообещайте... что разрежете мне грудь и вынете сердце Человека-Призрака. Оно принадлежит ему. И пока оно бьется в груди, мой дух привязан к телу, он никуда не денется, даже если череп расколоть, как орех. Живое сердце в гниющем теле... Обещайте!
– Хорошо, обещаю, – кивнул Док Блэйн, и Джим откинулся на подушку со свистящим вздохом облегчения.
Он пережил ту ночь. Не умер и на другую, и на третью.
Следующий день остался у меня в памяти потому, что я подрался с Джеком Кирби.
Люди многое прощают хулиганам, потому что не желают проливать кровь. Поскольку никто не взял на себя труд пристрелить Кирби, он возомнил себя грозой округи.
Он сторговал бычка у моего отца, а когда тот пришел за деньгами, подонок соврал, что уже отдал деньги мне. Я нашел Кирби в притоне бутлегеров, он хвастал, какой он крутой, и грозился выколотить из меня признание, что деньги заплачены, но я их прикарманил. Услышав это, я взбесился и набросился на него. Винтовкой, как дубиной, я врезал ему по физиономии, по шее, груди и животу. Наверное, прикончил бы, если б меня не оттащили.
На предварительном слушании меня обвинили в покушении на жизнь и назначили срок суда. Кирби был злопамятен, как и полагается типичному хулигану из западного штата, и, когда малость поправился, дал клятву отомстить мне. Уж не знаю почему, но он гордился своей “красотой”, а я ее то и дело портил.
И когда Джек Кирби выздоровел, старик Гарфилд тоже встал на ноги, к удивлению всех, и Дока Блэйна в частности.
Помню, как-то ночью Док Блэйн снова позвал меня на ферму Джима Гарфилда. Я сидел тогда в кабаке Шифти Корланса – мужественно накачивался бурдой, которую он называл пивом, в слабой надежде захмелеть. Тут пришел Док Блэйн и спас меня от этой пытки.
Когда мы тряслись по старой извилистой дороге в машине Дока Блэйна, я спросил:
– Почему ты так настаивал, чтобы я поехал с тобой? Это ведь не профессиональный вызов, я правильно понял?
– Правильно, – ухмыльнулся он. – Старину Джима даже кувалдой не убить. С такими переломами даже бык околеет, а Джим ничего, оклемался. Вообще-то дело в том, что Джек Кирби сейчас в Лост-Нобе. Клянется, что пристрелит тебя, как только увидит.
– А, черт! – вспылил я. – Теперь все решат, что я удрал из города, потому что струсил. А ну, живо поворачивай и вези меня назад!
– Ну-ну, не пори горячку, – сказал Док. – Все знают, что ты не боишься Кирби. Его уже никто не боится. Ты всем показал, какой он слабак, вот он и злобствует. Но сейчас лучше его не трогать, ведь скоро суд.
Я засмеялся.
– Ладно, если я ему в самом деле нужен, он меня найдет и у старины Гарфилда. Шифти Корлан слышал, как ты меня уламывал. А Шифти ненавидит меня с прошлой осени, когда я перехватил у него приз на скачках. Он скажет Кирби, где меня искать.
– Я об этом не подумал, – встревожился Док Блэйн.
– К черту, забудь, – посоветовал я. – У Кирби кишка тонка стрелять, он только кулаками махать умеет.
Но я ошибся. Заденьте тщеславие задиры, и вы поймете, что это его больное место.
1 2

Загрузка...

загрузка...