ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А деликатесы в его семье никого не удивляли. И добиться успеха (тем более восторга) банка икры не могла.
Потом семьдесят лет учили, что есть два класса: рабочие и крестьяне (колхозники), а интеллигенция – прослойка. Что интеллигенция крайне малочисленна – спору нет. Но почему она – прослойка между рабочим и колхозницей, понять нельзя.
Доставать сервелат профессура (прослойка) не умела. Пока выдавали – хорошо. Перестали выдавать – в холодильнике стало пусто. И блатная блондинка за углом ошеломляет профессорскую семью палкой сервелата, куском грудинки – плодами обвеса, обсчета.[4]
Теперь деликатесы уже не дефицит. Теперь эти способные блондинки и блондины вышли из-за угла. Они умели в советское время решать свои гастрономические проблемы. Оказалось – в новых условиях, – что точно так же можно устроить и карьеру, вплоть до Кремля.
...
ЧЕХОВ – СУВОРИНУ
3 марта 1892. Москва
Что за ужас иметь дело со лгунами! Продавец художник (Чехов покупал у него имение. – А.М.) лжет, лжет, лжет без надобности, глупо – в результате ежедневные разочарования. Каждую минуту ожидаешь новых обманов, отсюда раздражение. Привыкли писать и говорить, что только купцы обмеривают да обвешивают, а поглядели бы на дворян! Глядеть гнусно. Это не люди, а обыкновенные кулаки, даже хуже кулаков, ибо мужик-кулак берет и работает, а мой художник берет и только жрет да бранится с прислугой. Можете себе представить, с самого лета лошади не видели ни одного зерна овса, ни клочка сена, а жрут одну только солому, хотя работают за десятерых. Корова не дает молока, потому что голодна. Жена и любовница живут под одной крышей. Дети грязны и оборваны. Вонь от кошек. Клопы и громадные тараканы. Художник делает вид, что предан мне всей душой, и в то же время учит мужиков обманывать меня. Вообще чепуха и пошлость. Гадко, что вся эта голодная и грязная сволочь думает, что и я так же дрожу над копейкой, как она, и что я тоже не прочь надуть.
Долго жили при социализме. Отвыкли от капитализма. Зато сейчас все прежнее – долги, торги, проценты, векселя – ожило.
Огромный слой людей оказался готов к новой жизни.
ТРОФИМОВ. Я свободный человек. Я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
ЛОПАХИН. Дойдешь?
ТРОФИМОВ. Дойду… или укажу другим путь, как дойти.
АНЯ (радостно). Прощай, старая жизнь!
ТРОФИМОВ (радостно). Здравствуй, новая жизнь!..
Молодые убегают, взявшись за руки, спустя минуту забивают Фирса.
…Гаев и Раневская плачут от безысходности. Молодость позади, работать не умеют, мир их рушится буквально (Лопахин приказал снести старый дом).
Но другие – они молоды, здоровы, образованны. Почему безысходность и бедность, почему не могут содержать имение? Не могут работать?
Мир изменился, квартплата выросла, учителям платят мало, инженеры не нужны.
Жизнь вытесняет их. Куда? Принято говорить «на обочину». Но мы же понимаем, что если жизнь вытесняет кого-то – она вытесняет в смерть, в могилу. Не каждый может приспособиться, не каждый способен стать челноком или охранником.
Вымирают читатели. Лучшие в мире читатели умерли: 25 миллионов за 25 лет. Остальные забыли («никто не помнит»), что можно было жить иначе: читать другие книги, смотреть другие фильмы.
Под нами все та же Среднерусская возвышенность. Но какая она стала низменная.
Территория не решает. Выселенный с Арбата Окуджава прошелся как-то по бывшей своей улице и увидал, что всё здесь по-прежнему. Кроме людей.
Здесь так же полыхают густые краски зим,
Но ходят оккупанты в мой зоомагазин!
Хозяйская походка, надменные уста.
Ах, флора там все та же, да фауна не та!
Оккупанты, фауна – это не о немцах. И не о советских, не о русских и даже не о новых русских. Это стихи 1982-го. Это о номенклатуре, она – не люди.
Территория та же, а людей – нет.

Не хотят жить по-новому

…Май. (I акт.) Вишня в цвету. Раневская вернулась из Парижа. Семья разорена.
ЛОПАХИН. Не беспокойтесь, моя дорогая, выход есть! Если вишневый сад и землю по реке разбить на дачные участки, вы будете иметь самое малое двадцать пять тысяч в год дохода. Вы будете брать с дачников самое малое по двадцати пяти рублей в год за десятину, я ручаюсь чем угодно, у вас до осени не останется ни одного свободного клочка, все разберут. Местоположение чудесное, река глубокая. Только нужно снести этот дом, который уже никуда не годится, вырубить старый вишневый сад…
РАНЕВСКАЯ. Вырубить?! Милый мой, простите, вы ничего не понимаете.
Сад для них – живой. Срубить – как отрубить руку. Деревья для них – часть жизни, часть тела, часть души. Потому им мерещится:
РАНЕВСКАЯ. Посмотрите, покойная мама в белом платье идет по саду… Нет, мне показалось, там в конце аллеи дерево, покрытое белыми цветами.
Как же это вырубить? Как можно согласиться, что все это стало ненужным? И сад не нужен, и люди не нужны – наступает время молодых людоедов.
…Июль. (II акт.) Катастрофа приближается.
ЛОПАХИН. Вам говорят русским языком, имение ваше продается, а вы точно не понимаете.
РАНЕВСКАЯ. Что же нам делать? Научите, что?
ЛОПАХИН. Я вас каждый день учу. И вишневый сад и землю необходимо отдать в аренду под дачи; поскорее – аукцион на носу! Поймите! Раз окончательно решите, чтобы были дачи, так денег вам дадут сколько угодно, и вы тогда спасены.
РАНЕВСКАЯ. Дачи и дачники – это так пошло, простите.
ГАЕВ. Совершенно с тобой согласен.
ЛОПАХИН. Я или зарыдаю, или закричу, или в обморок упаду. Не могу! Вы меня замучили! (Гаеву.) Баба вы!
Невозможно «резать на участки» (даже не зная, что будут пятиметровые заборы, что вместо Родины из окна будет видна стена с колючей проволокой).
...
ЧЕХОВ – СТАНИСЛАВСКОМУ
23 ноября 1903. Ялта
Дорогой Константин Сергеевич, в это время (в июле. – А.М.) коростель уже не кричит, лягушки тоже умолкают к этому времени. Кричит только иволга.
Станиславский ужасно хотел создать атмосферу. А Чехов – чтобы было как в жизни.
* * *
Характеры в «Вишневом саде» выношены. Не столько как плод беременности, сколько как старый пиджак. Они б/у.
Раневская – без мужа, порочная (отзыв родного брата!), живет с любовником на глазах у брата и взрослой дочери… Восемью годами раньше появилась Аркадина в «Чайке» – без мужа, живет с любовником на глазах у брата и взрослого сына.
Петя режет правду-матку, а за пятнадцать лет до него доктор в «Иванове» занимается тем же.
Пищик – забавный и печальный сосед с глупой фамилией. И Вафля в «Дяде Ване» – забавный и печальный сосед; никто не помнит, что его зовут Илья Ильич. А еще раньше в пьесе «Леший» тоже был Илья Ильич по прозвищу Вафля.
Вот финал «Дяди Вани»:
СОНЯ. Мы, дядя Ваня, будем жить <…> будем трудиться для других <…> и Бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой – и отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… (Становится перед ним на колени и кладет голову на его руки.) Мы отдохнем!
Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир <…> Я верую, верую… Бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь… (Сквозь слезы.) Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди…
Вот «Вишневый сад»:
АНЯ. Мама!.. Мама, ты плачешь? Милая, добрая, хорошая моя мама, моя прекрасная, я люблю тебя… я благословляю тебя. Вишневый сад продан, его уже нет, это правда, правда, но не плачь, мама, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься, мама! Пойдем, милая! Пойдем!..
Я буду работать, тебе помогать. Мы, мама, будем вместе читать разные книги… Не правда ли? (Целует руки.) Мы будем читать в осенние вечера, прочтем много книг, и перед нами откроется новый, чудесный мир…
Для полноты сходства добавим, что Соню в «Дяде Ване» и Аню в «Вишневом саде» играла одна и та же актриса – жена Станиславского.
В «Дяде Ване» главную героиню мучает больной муж.
ЕЛЕНА АНДРЕЕВНА (мужу). Ты меня замучил! (Через пять минут, дяде Ване.) Я замучилась с ним.
Любовь Андреевну Раневскую в «Вишневом саде» мучает больной любовник.
РАНЕВСКАЯ. Больной измучил меня.
У них даже отчество совпадает; отец (автор) у них один.
Для полноты сходства добавим, что обеих героинь играла одна и та же актриса – жена Чехова, очень больного человека, и притом писателя и врача, который в состоянии наблюдать собственные мучения и мучения близких. Наблюдать как бы со стороны – как материал для работы.
Они («вишневые») и писались на уже разношенных актеров, которые триумфально сыграли «Чайку», «Дядю Ваню», «Три сестры», – и Чехов уже наизусть знал все их ужимки, приемы, интонации, таланты. И когда писал «Вишневый сад» – писал для МХТ и видел, заранее видел, как Станиславский, Качалов, Москвин, Книппер будут играть. (Увы, его распределение не сбылось. Только Раневскую, как и хотел автор, сыграла его жена Ольга Книппер, и Петю – Качалов. Остальные роли были розданы прямо против воли создателя.
Страдания автора трудно вообразить. Хотите за молодого черноусого красавца, а выдают вас за дряхлого старика.)
...
ЧЕХОВ – МИХАИЛУ ЧЕХОВУ
4 февраля 1897. Мелихово
Заливай искусал Шарика, последний не выдержал и издох.

Продается семнадцатилетняя девушка

Спектакль начинается. Появляются Лопахин и Дуняша, потом к ним присоединяется Епиходов, пустые разговоры о погоде, ахи, охи; наконец входят: Раневская, Аня, Гаев, Варя, Шарлотта, Пищик, Фирс, Яша. И – опять о погоде, опять болтовня ни о чем.
ЕПИХОДОВ. Не могу одобрить нашего климата. Наш климат не может способствовать в самый раз.
ШАРЛОТТА. Моя собачка и орехи кушает.
ПИЩИК. Вы подумайте!
Плачут, ахают, смеются, пьют кофе, жалуются на скрипучие сапоги, и только через 20 минут сценического времени (а это очень много) мы узнаём, какая туча над ними сгустилась, – узнаём главную тему.
Сперва как увертюра возникает речь о деньгах, о расходах. И начинает эту пошлую тему Аня – самая юная, нежная, восторженная, наивная. Но оказывается, она замечает все: и мелкие мамины траты, и кто что заказывает в станционных буфетах.
АНЯ (Варе, о матери). Дачу свою около Ментоны она уже продала, у нее ничего не осталось, ничего. У меня тоже не осталось ни копейки, едва доехали. И мама не понимает! Сядем на вокзале обедать, и она требует самое дорогое и на чай лакеям дает по рублю. Шарлотта тоже. Яша тоже требует себе порцию, просто ужасно.
«Мама не понимает!» – это значит, что Аня и в Париже, и по дороге из Парижа не раз пыталась маму образумить. А та «не понимала».
Аня не повторяет чужие слова, не копирует ни маму, ни дядю. Это она сама соображает.
Жизнь нищей дворянки горька, будущее туманно. И это их счастье, что туманно; им и в страшном сне не снится, что с ними через несколько лет сделают братцы-матросики, что будет со всей их породой.
* * *
Девочки – вот кто нам, зрителям, сообщает главную тему пьесы. До этого – никто ни полслова, ни полнамека. Боялись сказать. Так деликатные люди боятся говорить о самочувствии смертельно больного.
АНЯ. Ну что, как? Заплатили проценты?
ВАРЯ. Где там.
АНЯ. Боже мой, Боже мой…
ВАРЯ. В августе будут продавать имение.
В старом русском театре или в голливудском кино здесь грянул бы удар грома.
Только тут от них, от детей, мы узнаём главное: имение – вишневый сад – выставлено на торги, уходит за долги.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49

загрузка...