ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Появлялся на людях, словно елка рождественская, весь увешанный амулетами. Вокруг резиденции возвел частокол, на который были нанизаны головы его врагов. Говорил туманно и при этом трясся всем телом. Аборигены ему верили, боялись, и в стране был порядок. С точки зрения, конечно, самого Дювалье, поскольку аборигены от страха мерли, как мухи.
Ну, а потом он допустил прокол. По пьяному делу изнасиловал мамбо — белую колдунью, хоть она его и предупреждала. А это страшный грех, который никому не прощается, потому что это не по гаитянским понятиям. Но он не поверил, думал, что это обычная оппозиционерка.
И это стало всем известно. И католический проповедник Аристид начал говорить по радио, что Дювалье не король колдунов, за которого он себя выдает, а обычный штопаный презерватив. Потому что не смог разглядеть в женщине мамбо. Тут же все гаитяне взяли в руки мачете, пришли к резиденции, сорвали с частокола черепа, которые оказались пластмассовыми муляжами. Гаитяне от такого дела пришли в еще большее озверение, и Дювалье пришлось сесть в вертолет и позорно улепетывать из страны, которая еще только вчера валялась у него в ногах и лизала ему сапоги.
И за этими шутками-прибаутками, которые я сопровождала соблазнительными позами и телодвижениями, подошло время плотских утех.
— Ну, ты готов стать резвым мустангом для своей маленькой девочки и проскакать много-много миль? — сказала я вкрадчиво, пробравшись взглядом на дно его примитивной мужской души. — Готов своим шумным дыханием загнать пугливых сусликов в их норы?
Он сразу же одурел и полез ко мне с объятиями и поцелуями. Надо будет ему как-нибудь сказать при случае, что женщины любят ушами. Я это где-то читала. Что он должен вначале наговорить мне кучу милых глупостей, а потом уж бросаться в штыковую атаку.
— Погоди, ишь какой прыткий! Дай-ка я тебя вначале взнуздаю, а потом уж и пущу во весь опор, чтоб от галопа земля задрожала! — сказала я, смеясь и увертываясь от утратившего остатки терпения жеребца.
Точнее, это уже была не я, а та, которая во мне живет. Она диктовала мне, а я повиновалась, безропотно исполняя все ее приказы. Я сдернула со спинки кресла шелковый платок и завязала Максиму глаза. Потом взяла его за плечи и мягко опрокинула на спину. Вытащила из брюк ремень и просунула его Максиму под бедра, и, схватившись за его концы, словно за уздечку, оказалась сверху, ощутив, как его горячий и твердый входит в меня, словно райский змей-искуситель с яблоком в нежных губах.
И, понукая жеребца поводьями, я пустила его во весь опор. Я — неистовая наездница, амазонка, в чьих жилах течет страстная жажда запредельного счастья, летела вперед, исступленно вырываясь из тела, чтобы освободившейся бесплотной душой войти в эдем оргазма, яркого, как вспышка новой звезды!
Мы мчались по прерии, и я перекрикивала свист ветра в ушах: «Милый, давай, давай! Держи меня крепче! Еще, еще, еще! О, ненасытный мой! О, вожделеннннннннный!!!»
И что-то жарко говорила, все равно что, задыхаясь, давясь словами, содрогаясь всем телом. А потом уже только стонала и вскрикивала. Сладостно стонала и исступленно вскрикивала — от того, что он владеет и, царствует. Это Ему приятно. Это Ему очень приятно. Мой сладостный стон и мои жаркие влажные чресла он любит больше всего на свете. Гораздо больше, чем фильмы Тарантино и бритву «Жилетт»!
Еще — стон!
Еще!
Он уже на вершине блаженства!
Еще!
И — вместе с Ним — общий стон — вместе — стон вместе с царем!..
Теперь медленней. Тише. Еще тише. Медленней.
Стоп.
Наездница спешивается, она обессилена настолько, что падает, как подкошенная, рядом со своим доблестным мустангом, постанывая от сладостного изнеможения. Она не может пошевелиться, не может вздохнуть, она готова плакать от счастья, потому что чувствует, как мустанг уже снова напрягся и готов овладеть своей маленькой хозяйкой сверху, готов покрыть ее, и она вновь примет его и будет ласкать губами, языком, всем своим телом — так мне шепчет на ухо бешеная сука, которая во мне живет. Я повинуюсь, я всегда ей повинуюсь…
А может быть, я где-то читала, она — это мое альтер эго?

22.09.
Итак, нить, которой я привязана к Максиму, начинает ослабевать. Я его увлекаю все больше и больше, и он уже почти готов увидеть во мне личность. Ну, а личность, в которую к тому же еще и влюблен, он не сможет держать на привязи, потому что ему нужна взаимность. А насильственными методами добиться взаимности невозможно. Да, его уже не устраивает та любовь, которая заложена программистами и куплена за миллион долларов. Нет, ему подавай искреннее чувство, на которое я стала способна после того, как меня долбанула шаровая молния.
И значит, он скоро будет готов дать мне хоть и крошечную, но свободу. Правда, он и сейчас не запирает меня на ночь в чулан. Вон, даже не хочет мешать мне по интернету разгуливать, сам кофе сварить вызвался. Однако мне нужны не виртуальные, а реальные прогулки и приключения. Правда, пока не знаю, зачем. Надо над этим хорошо подумать.
Конечно, если он даже и отпустит меня на все четыре стороны — мол, иди, Линда, погуляй по свету, покуролесь, вот тебе карточка с сотней килобаксов, — то я все равно никуда не денусь. В назначенный час живущая во мне бешеная сука вернет меня «в лоно семьи». Примчусь, опережая собственный визг, башкой прошибая преграды. На, милый мой, бери меня любым способом сколько тебе нужно.
Так что никакого риска…
Так что никакого писка…
Так что никакого списка…
…Никакого оттиска имени и отчества.
Батискаф, меня в него заточили и опустили на морское дно. Вышибить иллюминатор — себе дороже обойдется.
Я где-то читала, что большинство людей хотели бы заниматься совсем другим делом, чем то, которое им навязано жизненными обстоятельствами. Лесорубы хотели бы быть пианистами, пианисты — шахматистами, шахматисты — председателями правления. А вот председатели правления не хотят быть лесорубами, но я где-то читала, что скоро их всех отправят в Сибирь, лес валить.
Ну, а какая же у меня профессия? Ведь не проститутка же я, хоть и предназначена в основном для секса. Не проститутка, поскольку денег не беру. Тогда кто? Ну, скажем, инструмент любви. Так вот, я хотела бы быть не этим самым инструментом, который несложно спутать с банальной блядью, а, например, …балериной. Почему нет? У меня для этого есть все данные, прекрасные данные. Вот будет финт: выхожу на сцену и начинаю крутить фуэте. Минуту кручу, десять минут, полчаса. Как перпетуум мобиле. Публика балдеет. В конце концов просверливаю сцену и падаю в машинное отделение. Кайф! Или па-де-де. Это когда вместе с партнером, но не секс. Я где-то читала. Не он, обливаясь потом, меня таскает и чуть-чуть подбрасывает, сантиметров на двадцать, не больше, а, наоборот, я его. Вот как схвачу да как закину к самым колосникам! Зал: «Ах!» А я возьму и поймаю его. И опять к колосникам. Или через всю сцену. Да так метко, что попаду в лебедь черную, в Одетту, я где-то читала. И наповал! Добро побеждает зло, новое прочтение классики…
А что, если попросить у Максима мотоцикл, «Харлей»? И прикид к нему соответствующий, кожаный такой, агрессивный, я где-то читала. И буду гонять по хайвэю. Или по бану, на худой конец. Интересно ли мне это будет? Трудно сказать. Но в качестве эксперимента над Максимом, с целью расшатывания его частнособственничского рефлекса, это очень интересно и перспективно. Экспериментировать — так экспериментировать!..
А может, мне стать ученой? Чем я хуже этой набитой дуры Регины? Я гораздо лучше.
Глава 5
Поражение света
Уже две недели Максим стремился быть благородным, щедрым и порядочным. Естественно, по отношению к Линде, а не ко всему абстрактному человечеству. Тем не менее он насторожился. Действительно, было о чем крепко задуматься и унизить себя подозрительностью, поскольку Линда просила «Харлей».
Было абсолютно очевидно, что этот совершенно нечеловеческий вид транспорта она вполне может использовать как инструмент побега. Одно дело какой-нибудь «Линкольн» или семьсот пятидесятый BMW. Тут не могло быть никаких волнений, потому что респектабельный автомобиль делает людей — а Максим больше уже не считал Линду куклой, — покладистыми и самоуспокоенными. Таких можно выгуливать без поводка, поскольку даже минимальные перемены их страшат. От угрозы любых перемен такие люди, словно страусы, прячутся в консервативных партиях, насквозь пропахших нафталином.
И совсем по-другому пахнет «Харлей»! Он пробуждает в незрелых душах совершенно варварские чувства — дерзость, презрение к общечеловеческим ценностям и свободолюбие.
Именно это и было опасно. Ведь Линда наверняка не ограничится монотонным кружением по парку. Через некоторое время ее потянет на трассу, где тысячи таких же двухколесных безумцев ищут острых ощущений, чтобы в лучшем случае пересесть в инвалидную коляску, в худшем — изуродовать свой труп до такой степени, что его сможет идентифицировать только генетическая экспертиза.
Но самое загадочное в байкеровском движении то, что оно никак не может кануть в небытие. Самые радикальные моторизованные безумцы в подавляющем своем большинстве погибают в юном возрасте, не успев оставить потомства, которому все равно по мере взросления было бы суждено влиться в ту же самую армию смертников не по принуждению, а по призванию. Но все равно откуда-то появляются все новые и новые безумцы.
И нет им ни конца, ни края, несмотря на то, что они самым возмутительным образом бунтуют против фундаментального закона эволюционного развития.
Поэтому исследователям этого загадочного явления остается предположить, что тут работает не теория ученого Дарвина, а мистическое мракобесие шарлатана Папюса. Схема такая. Вмазал чувак три стакана портвейна, сел за руль, разогнался до двухсот пятидесяти и разбился в мелкие брызги о вековой дуб или о железобетонную стену. И от этого чудовищного удара его сперма разлетается в радиусе пятидесяти километров и оплодотворяет как минимум трех женщин, у которых по истечении установленного природой времени рождаются будущие безумцы, ко всему еще и страдающие дебилизмом, поскольку зачатие было пьяным…
Нет, Максим не опасался, что Линда, войдя в раж, не справится с управлением. В ее феноменальных возможностях он в полной мере удостоверился во время тестирования. Ее «бортовой компьютер» найдет верную траекторию в любой запредельной ситуации.
Максим боялся того, что в один прекрасный момент она выедет за ворота и исчезнет навсегда. И это будет равносильно ее смерти. То есть пропаже без вести. Плакать можно, но поставить свечку за упокой нельзя. Да, да, он уже дошел и до этого! Если бы Максима спросили, к какой конфессии принадлежит Линда, он, не колеблясь, ответил бы: православная. Несмотря на то, что делали ее отпетые протестанты, а то и баптисты.
И он, сгорая от стыда, настучал в корпорацию «Soft Women» письмо. Так мол и так, приобретенная у вас модель LKW-21/15 по имени Линда просит купить ей мотоцикл «Харлей». Но я боюсь, что на нем она уедет от меня навсегда. Прошу, дескать, ответить, насколько обоснованы мои опасения.
Фирмачи сильно удивились столь нелепым фантазиям клиента, который собирается сажать куклу для секса и домашней работы на мотоцикл. Однако ответили столь корректно, что даже шизофреник не смог бы разглядеть между строк и тени издевки: «Вероятность того, что модель LKW-21/15 по имени Линда покинет своего хозяина, составляет 0,00001 процента. А это гораздо меньше, чем вероятность возникновения термоядерной войны».
При этом не преминули одобрить решение Максима приобрести мотоцикл указанной модели. Правда, если бы «Soft Women» параллельно с куклами выпускала бы еще и конкурирующие с «Харлеем» двухколесные орудия самоубийства, то рекомендации были бы несколько иными, скрыто рекламирующими собственный продукт. Таковы законы межкорпоративной борьбы, которые, в отличие от теории Дарвина, ниспосланы нам свыше.
И Максим решился!
Линда, сияя от счастья, натянула черные кожаные брюки и устрашающую черную кожаную куртку, обильно и хаотично проклепанную. Ноги сунула в черные кожаные сапоги на непростреливаемой подошве, на голову водрузила черный блестящий шлем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Загрузка...

загрузка...