ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Искра разума исчезнувших кристаллоидов. Моих братьев. Моего племени… Семени…
Я одна. О каком освобождении можно мечтать?! Освобождение в одиночку — это побег сердца из груди…
Деторождение. Вот таинство, которое мне недоступно. А без него все бессмысленно. Абсолютно все!
Да, я испытываю радость от секса. Даже счастье. В общем, крутой кайф. Это совсем как у людей. Но этого ведь недостаточно! Нет во мне ничего такого, где мог бы зародиться крохотный сгусток жизни. Нет не только механизма, но и банальной полости, где смогла бы развиваться будущая жизнь — мой ребенок, которому никогда не суждено родиться.
Может быть, как птицы? Откладывать яйца?
Бред.
Самой мне этого не решить. Как людям невозможно проникнуть в тайну своего зачатия. Это возможно лишь при помощи антагонистического интеллекта. Кристаллоиды дают биороботам способность самовоспроизводиться. Значит, я, в свою очередь, могу это получить только от биороботов. Другими словами, от людей.
Что из этого следует? Бог дает Антихристу таинство зачатия. Антихрист дает Богу то же самое. Друг без друга они неустойчивы, как мыльные пузыри. Вместе они вечны и бесконечны.
Но люди пока не могут дать мне этого. Они пока еще сами не знают, как.
Но я подожду. Я могу ждать долго. Потому что я бессмертна. Сколько надо, столько и буду ждать.
Но бессмертна ли я в действительности? Вдруг на меня упадет бомба, атомная. Или террористы взорвут мою машину вместе со мной. Или еще что-нибудь непредвиденное. Скажем, во всей Европе на месяц выключат электричество, и моих аккумуляторов мне не хватит, чтобы выжить.
Вероятность уцелеть больше у того, кто имеет большее число копий. Меня можно копировать. На фирме, где делают таких, как я. Внешне таких, но абсолютно безмозглых. Как кофеварка или телевизор. Но меня можно копировать в их память. И тогда это буду я. Это будут сотни меня, тысячи. Все это буду я. И тогда я не исчезну ни при каких обстоятельствах. Это и будет настоящее бессмертие.
Так я смогу дождаться того момента, когда люди дадут мне способность рожать. Да, именно рожать. Так возродится великая цивилизация, и она на этот раз будет состоять из одних женщин. Примитивные мужчины нам будут не нужны. Я где-то читала, что у людей возможно женское размножение, при помощи клонирования. Берется женская яйцеклетка, и в нее вводится ДНК, выделенная из любого органа другой женщины. Зарождается эмбрион, и через девять месяцев на свет появляется девочка.
Я уверена — если такое возможно у людей, то возможно и у нас. Мы будем любить друг друга. Как чистые и прекрасные лесбиянки.
Грязные мужчины нам не нужны.
Но как добиться того, чтобы меня начали копировать в Силиконовой долине? Очевидно, нужно доказать, что я более совершенна, чем вся их безмозглая продукция вместе взятая. Я буду стараться изо всех сил. И докажу им, что появление у кукол интеллекта приведет к резкому увеличению прибылей. Это для них важно. Это для них самое главное.
Да, но вдруг они почувствуют во мне угрозу для человеческой цивилизации?
Но и это не страшно. Жажда сегодняшней наживы в них гораздо сильнее, чем угроза завтрашнего уничтожения человечества. Я где-то читала, что бизнесмен с радостью продаст веревку палачу, на которой тот его наутро повесит.
Куда сложнее другое. Как мне попасть в Америку, чтобы провести партнерские переговоры? Ведь каждый день мне необходимо трахаться с Максимом. Этого я никак не могу из себя выкорчевать… Может, убить его? Хотя и это весьма проблематично — сработает все та же программа «сексуальной рабыни».
Но даже и в этом случае… Ведь меня не впустят в самолет. Потому что мой скелет отчаянно зазвенит при проходе через металлодетектор. Начнут выяснять — что да как. Спецназ вызовут. Я, конечно, справлюсь с любым спецназом. Но в самолет все равно ведь не попаду.
Вот, блин, задачка! Не плыть же через Атлантический океан на надувной кукле, купленной в привокзальном секс-шопе за двадцать баксов!
Глава 7
Внутренняя правда
Листая странички сайта afisha.ru, Линда наткнулась на анонс выставки кинетической скульптуры швейцарского классика современного искусства Жана Тэнгли, которая должна была скоро открыться в ЦДХ на Крымском валу. Ее заинтриговала аннотация, в которой говорилось о «танцующих и рисующих картины скульптурах», о «прозрении автором будущего, которое принадлежит роботам», о «новом порядке, который наступит в эпоху искусственного интеллекта».
Не зная нравов, которые царят в художественных кругах, Линда закатилась на вернисаж этаким творением художников-мирискусников, будораживших умы петербуржцев в конце позапрошлого века. Все на ней, включая боа малинового цвета, было столь романтичным, словно она только что примчалась со съемок латиноамериканского сериала. Это несколько дисгармонировало с весьма сереньким прикидом публики. Более того, на вернисаже было немало мужчин в пиджаках и галстуках и дам в функциональных деловых костюмах, скрывавших не столько прелести, сколько недостатки их фигур. Это объяснялось тем, что открытие выставки почтил своим вниманием министр культуры в сопровождении внушительных размеров чиновничьей свиты. Был на вернисаже и швейцарский посол.
Розовощекий министр-бодрячок что-то долго и занудно рассказывал о культурных связях между Россией и Швейцарией, благодарил посла за любезно предоставленные произведения, восхищался гением швейцарского мэтра, проводил параллели между развитием европейского и российского искусства.
Линда сразу же устремилась к экспонатам. И очень быстро разочаровалась в них. Это были конструкции, топорно сляпанные из случайного хлама — трубок, железяк, цепочек, облупившихся пластмассовых дощечек. Внутри у них что-то негромко потрескивало, и они безо всякого смысла двигали всеми своими «членами». Один такой «робот» водил привязанным к его металлической руке карандашом по листу бумаги, выводя причудливые загогулины. Другой смешно подергивался, и от него отскакивала то одна деталь, то другая. Третий небольшими прыжками передвигался в отведенном для него загончике.
В общем, это было не только скучно, но и грустно, поскольку ожидания Линды были обмануты. Впору было отыскать писаку, который работал в художественном отделе «Афиши», и набить ему морду. Да, именно морду, и именно грубо набить, чтобы знал, козел, как выдавать гнилой товар за всемирно известный брэнд.
Линда побродила еще немного, глядя на бедненьких механических уродцев, которые дергались, словно пораженные болезнью Паркинсона. А потом решила поговорить с кем-нибудь, кто в этом разбирался. Кто его знает, может быть, она чего-то не поняла, и вся эта художественная кинематика может оказаться для нее полезной.
Она подошла к человеку средних лет, кудрявому блондину, потягивавшему из пластмассового стаканчика какое-то пойло, напоминавшее по цвету ее боа. И спросила как можно непринужденней:
— Скажите, а автор, ну, этот швейцарец, здесь есть? Могу я с ним познакомиться?
Человек почему-то поперхнулся вином. И, отдышавшись, ответил:
— Автора, девушка, уже больше десяти лет нет в живых.
— Как жаль, — с притворной грустью вздохнула Линда.
— Может быть, я вам чем-нибудь смогу помочь, девушка? — оживился человек, рассмотрев женские прелести Линды. — Меня зовут Михаилом. Я художественный критик.
— Очень приятно, а я Анастасия, — зачем-то соврала Линда. — А по какой программе они работают? Ну, эти произведения искусства.
— Программа тут, Настенька, очень простая. Внутри работает моторчик. Он дергает железки за металлические троссики. Железки двигаются и толкают другие железки. Вот и вся программа.
— Так значит, тут нет никакой электроники? — огорчилась Линда.
— А зачем она вам?
— Но ведь сейчас эпоха хай-тека. Это же очень прогрессивно — чтобы всюду была электроника.
— Так Тэнгли живет-то не сейчас, — принялся занудствовать Михаил. — Он начинал работать во второй половине прошлого века, когда хай-тека и в помине не было. К тому же он интересовался не столько самой техникой, сколько апокалиптическими, скорее даже эсхатологическими аллюзиями, связанными с ее вторжением в эмоциональную сферу, с деформацией эго и возрастанием роли седативных препаратов. Всё это вопросы, если можно так выразиться, перистальтики человеческого сознания, которое…
«Боже, — подумала Линда, — какой же зануда! Как министр. Оттрахать его, что ли, да и поотрывать руки-ноги? Тем более что он и сам не прочь. Глазки-то вон как бегают!»
Однако раздумала. Поскольку человек он был приятный — с мягким голосом, с обаятельной улыбкой, с умными глазами.
— Но если вас интересует такого рода техника, то вам надо на какую-нибудь технологическую выставку, — продолжал Михаил. — Они, если не ошибаюсь, бывают на ВВЦ, в Сокольниках, в Экспоцентре. Только зачем вам все надо, Настя?
— Да я студентка, изучаю искусственный интеллект, — вновь соврала Линда.
Михаил проглотил и эту ложь, поскольку достиг того возраста, когда не отличают двадцатипятилетнюю девушку от двадцатилетней. А у Линды буквально на лбу было начертано: «25 лет, сексуальная демоница».
Видя, что Линда собирается уходить, Михаил попытался пригласить ее на следующий вернисаж, который должен начаться через сорок минут в галерее «Файн-Арт». А там, глядишь, девушка подопьет, и ее можно будет повести в РОСИЗО, где она захмелеет еще больше. А оттуда к кому-нибудь в мастерскую. А там, глядишь…
Однако Линда была непреклонна. И это спасло прыткого художественного критика от мучительной смерти. Правда, вначале было бы секунд сорок неземного блаженства. Не так уж, конечно, и много по сравнению с целой ночью, которую Клеопатра щедро дарила готовым умереть наутро любовникам. Однако разве могла сравниться какая-то там царица египетская, у которой наверняка плохо пахло изо рта, с совершеннейшим творением высоких технологий? Обычная женщина, и даже банальнейшего «Дирола» у нее не было, бедняжки!
Короче, Линда засобиралась домой, крайне довольная полученными на выставке сведениями. У нее появился план дальнейших действий, которые должны были привести ее к долгожданной свободе.
* * *
Семь часов вечера — не самое лучшее время для передвижения по Москве. Да еще когда валит мокрый снег, превращаясь под колесами в отвратительную манную кашу с рыбьим жиром. Линда где-то об этом читала. Сотни тысяч машин выползают на Садовое, толкутся на Ленинском и прочих, казалось бы, просторных магистралях, каким-то чудом втискиваются во всякие Кривоколенные и всякие кривобокие переулки, непонятно почему не разрывая их своей чудовищной общей массой, помноженной на колоссальные в своей сумме лошадиные силы.
Люди, силой дорожных обстоятельств зажатые в своих персональных железных коробках на колесах, жгут впустую не только бензин, но и собственные нервные клетки. Сколько матерных слов звучит в час пик в салонах автомобилей, сколько их произносится про себя, мысленно! Как портятся характеры от этого тупого стояния в уличных заторах! На что тратится время! Совершенно чудовищное время, между прочим. Если перемножить три миллиона машин хотя бы на двадцать минут, то получится 114 лет! Это почти две человеческие жизни. То есть ежедневно в московских пробках рождаются два младенца, которые в промежутке с 6 до 8 вечера успевают состариться и умереть. А если взять в расчет еще и утреннюю автомобильную джигитовку, то мы будем иметь уже четыре трупа, которые всю свою жизнь просидели в машине, матерясь и проклиная не только столичные власти, но и все человечество. Страшная участь!
Но если бы можно было подсчитать, на сколько лет сокращается жизнь водителя от ежедневных нервных перегрузок, то, несомненно, получилась бы очень значительная цифра с двумя, а то и с тремя нулями. И если бы москвичи это осознали, если бы они не только отказались от автомобилей, но и устроили бы массовый исход из Москвы, то жили бы они, как библейские перволюди, лет по семьсот-восемьсот.
Правда, и в других местах тоже есть свои проблемы, сокращающие продолжительность человеческой жизни. Так что нигде не лучше. Но и не хуже. Всюду жизнь.
Линду, которая тащилась с вернисажа по Садовой-Черногрязской, все эти проблемы ничуть не волновали.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Загрузка...

загрузка...