ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Недоброжелательство коммунопатриотов к Жириновскому выглядит еще и как неблагодарность, если (я не обладаю точными сведениями на этот счет) принять за чистую монету утверждение того же Архипова, что за «трибуну» — два сцепленных вместе автобуса с платформой на них, за «броневичок» заплатил Жириновский. Там, на той платформе, познакомился я с сияющим новой кожаной курткой Александром Невзоровым. Представил нас Алкснис. Только что входящий в круг лидеров, я уже заметил, что неприкрытое соперничество существует между этими боярами оппозиции. Соперничество известности. Хвастливые и тщеславные как малые дети, даже на платформе они старались выпендриться, шла борьба за первый ряд, у борта трибуны, обращенной к зрителям. Я пришел к ним очень известным человеком в другой области, из литературы и журналистики, восемнадцать лет прожил за границей, они не понимали меня, думаю, долгое время, и как экзотическую птицу исключали первое время из соревнования. Там, на трибуне, Невзоров обвел меня с головы до пят взглядом (на мне была пролетарская албанская кепка, купленная в Черногории, таких уже не выпускают, матросский бушлат с пуговицами с якорями, сапоги). «А, прославленный Лимонов! Что ж вы так бедненько одеты, парижский писатель!» «Замаскировался, — ответил я, а вы одеты, как успешно ворующий цыган». Не мог же я ему объяснять, что в жирных странах у людей вырабатывается презрение к слишком новой одежде, и он действительно выглядит если не как цыган, то как купивший себе самую блестящую кожаную куртку приехавший на заработки в Германию чернорабочий поляк. В бесцеремонном замечании Невзорова на мой счет звучала ревность. Он даже не скрывал ее. Зато во всех встречах с Анпиловым он всегда показывал себя честным, радушным, открытым ко мне человеком. Мы друг другу симпатизировали. Надеюсь, что в камере Лефортовской тюрьмы будет ему чуть теплее.
Короче, меня тянуло к лидерам-героям и активным людям. Болтуны и трескучие ораторы меня не привлекали. По причине того, что тщеславие мое было удовлетворено писательской славой, я жил в их кругу с большей свободой, чем жили они. Я очень долго не видел в них соперников и потому честно был им братом и другом. Позднее я обнаружил, что часть из них уже тогда не была мне ни братьями, ни друзьями.
Кабинет
30 марта 1992 года произошла чудовищная трагедия в моей личной жизни: нападение, варварское и кровавое, на мою жену в Париже. Я оказался вынужденно привязан к беспомощной Наташе. Помимо шести ударов отверткой в лицо, один прошел в миллиметре от височной артерии, выжила она чудом, у нее была сломана в двух местах рука. В госпитале Бога ей вставили металлическую пластинку в кость, однако кость не срослась, пришлось позднее делать вторую операцию, на сей раз ей пересадили часть кости из бедра. Все мои планы оказались скомканы, я был выбит на некоторое время из борьбы. В апреле в Париж приезжал Алкснис, и я поместил его в пустой квартире Жан-Эдерн Аллиера. Вся борьба.
В мае со мной связались люди из ЛДП. «Владимир Вольфович формирует теневой кабинет и хочет предложить вам пост». Через несколько дней позвонил Архипов и повторил предложение: «Хотите, Эдуард Вениаминович, стать министром культуры?» Я сказал, что чем меньше пасут культуру сверху, тем лучше для культуры. Нет, подобный пост меня не интересует. «Тогда скажите, что вас интересует?» Подумав, я сказал, что меня интересует пост чекистский. Отец мой служил в НКВД, родился я в городе Дзержинске, поэтому. Архипов сказал, что они обсудят там все с Владимиром Вольфовичем. Они обсудили, и мой пост был утвержден. На 22 июня по адресу Суворовский бульвар, 4, назначена была пресс-конференция нового кабинета. Как я к этому относился? Не следует забывать, что я прожил за границей восемнадцать лет, и потому был отлично осведомлен об английской традиции создания оппозиционной партией теневого кабинета, читал эту традицию интересной, — дающей возможность конкретным членам оппозиционной партии критиковать квалифицированно конкретную политику конкретных министров и одновременно натаскиваться на будущее. Когда партия придет к власти, у нее будет костяк министерских структур, несколько профессионалов в соответствующих областях. Ничего достойного насмешки я в создании подобного организма в России не видел.
Ну конечно, мне хотелось войти в политику. К лету 92 года я уже знал, на что способна оппозиция Ельцину и ее лидеры, видел многие недостатки оппозиции, ее эмоциональную хаотичность, и понимал, что, сколько не давай я советов в статьях в «Советской России», советов, что делать и как делать, эти советы будут ложно истолкованы, неверно применены, короче, будут допущены ошибки. (Моя статья «Наши Ошибки» появилась в «Советской России» 16 мая 1992 года.) Лучше делать политику самому. Ни патриоты, ни коммунисты не предлагали мне ничего. Более того, я заметил, что, используя мои идеи (я начал обнаруживать свои слова, мысли, идиомы в газетных статьях, выступлениях и политике лидеров), оппозиция вовсе не спешит брать меня в свои. Никто никогда не предложил мне ни войти в состав редколлегий оппозиционных газет, ни в состав патриотических организаций. Они созывали свои «Вече», «Конгрессы», «Соборы», а меня как и не существовало. Между тем, когда я приходил на их Соборы-Вече-Конгрессы, — это ко мне бросалась толпа в первую очередь, и в таком количестве, что они могли только завидовать. Очевидно, они и завидовали.
Разумеется, и Жириновский, и Анпилов начали много раньшея, чем я. Меня еще в СССР не пускали, а у Жириновского уже была своя партия, а у Анпилова уже была его «Трудовая Россия». Однако тогда, в 1992 году, я стал замечать, что, как и эти двое: Анпилов и Жириновский, я в конечном счете чужой для оппозиционного эстаблишмента. О да, они все БОЯРЕ оппозиции шли, лезли на трибуну к Анпилову, потому что он единственный обладал БАЗОЙ — народными организациями на местах, мог в считанные дни и даже часы вывести массы на улицу. Но Анпилов тоже был изгой, не свой, его уже тогда тихо, но настойчиво стали выжимать из организаций оппозиции, героический Анпилов был слишком для них. О да, они с удовольствием печатали мои статьи, употребляя их для верчения жерновов их мельницы, мое соучастие в их газетах заставило задуматься и сменить лагерь многие сотни тысяч, если не миллионы, не очень понимающих, что происходит, ИЗБИРАТЕЛЕЙ, я приносил им пользу, но они меня не брали. Как Жириновский и Анпилов, я был не свой. По-другому, но НЕ СВОЙ.
Тут я позволю себе короткое, но нужное отступление… Избирателю, к сожалению, неведомы закулисы политики. Он в них не ходок, его туда не пускают. А жаль, потому что будущее существовало уже в прошлом, и только пряталось, невыросшее, в этих самых закулисах, но там его можно было увидеть уже в начале 92 года. Все тогдашние противоречия уже существовали, хотя возраст оппозиции был совсем еще нежный, если считать от демонстрации, ведомой Анпиловым на Красной площади 7 ноября 1991 года. Уже в начале 92-го выживал умеренно-розовый Зюганов ярко-красного героического Анпилова с заседаний «приличной» оппозиции. Уже тогда оборотистый Владимир Вольфович, умеющий торговать, получал первые деньги от сочувствующих бизнесменов — мальчиков-банкирчиков в цветных пиджаках, от тех, кого ельцинисты обделили при разделе жирного пирога — России. О том, что часть русских бизнесменов обделена, узнал я еще 24 февраля 92-го от пришедшего ко мне вместе с Жириновским пухлого и белесого молодого «предпринимателя».
Я прилетел в Москву в начале июня и тотчас окунулся с головой в ту стихию, которую не по своей воле покинул: в стихию митингов, демонстраций и политической борьбы. Пламенный Анпилов поднял тогда оппозицию на борьбу против телевидения, этой «Империи лжи». 17-го июня в 18 часов в Хлебном переулке, дом 14, в подвальном переоборудованном под офис помещении (оно принадлежало тому самому белесому бизнесмену, что приходил ко мне с Жириновским зимой) состоялось первое заседание теневого кабинета. Присутствовали, помимо уже знакомых мне хорошо Архипова и Жарикова: министр иностранных дел Алексей Митрофанов, пухленький, черноглазый, восточного вида молодой человек, связанный странными родственными узами одновременно с семействами Андропова и Брежнева и одиноко живущий почему-то в огромной бывшей даче Мураховского на Николиной Горе. Неизвестно за какие заслуги живущий. Личность эта во многих смыслах занятная, к ней я еще вернусь. Другое новое лицо: Юрий Бузов — министр внешней торговли, владелец «Вольвы» и газового пистолета, веселый, молодой, плейбойского типа, гуляка и любитель снять «телок» (так на жаргоне называет он сам определенную категорию девушек). В характере Владимира Вольфовича, подумал я тогда, одновременно присутствует нечто и шумного Бузова, и от интригана Митрофанова, но ничего в его характере нет от Жарикова или Архипова. А вот их идеи использует. Что бы это значило? Присутствовал еще человек по фамилии Болдырев, казак, как он себя отрекомендовал, мне он сказал, что хотел бы со мною встретиться и поговорить, и вручил мне свою визитную карточку, даже две. Болдырев (намного старше всех собравшихся) не решил, присоединиться ему к кабинету или нет. На следующее заседание он не явился. Был еще Александр Курский, — седые усы и борода, человек положительный, неглупый, зав. отделом какого-то НИИ, министр минерально-сырьевых ресурсов, а еще, он продает с рук национально-патриотические издания. (У него зычный голос.) Мы пили пиво, сидя вокруг длинного стола, составленного из двух, и обсуждали распределение постов. Было жарко и сыро. Сам Жириновский не явился, да, кажется, и не должен был появиться, во всяком случае в моем блокноте того времени, в записи о заседании этом Жириновский не присутствует. Кончилось первое заседание славного кабинета около девяти часов. Помню, что, уходя, мы тщательно собрали бутылки. Митрофанова ожидал почему-то японского производства микроавтобус с шофером. Стоя у серебристой «Вольвы» Бузова, Жариков, стесняясь, продал мне большого формата рок-фолиант, где он назван был человеком года. Я купил книгу для жены. Затем мы поехали к Бузову домой, все, включая министра Митрофанова. Дома у Бузова оказалась симпатичная девочка Таня, красивая и тоненькая, такого типа были подружки у моей жены Лены, году в 1972 то есть двадцать лет назад, помню, подумал я.
Мы пили виски и водку, бегала, облизывая тарелки, собака, играла музыка. «Споры о методах борьбы» — записано у меня в блокноте. «Дома» (я тогда остановился у Бондаренко) я был в 23:40. Помню, что, когда мы вышли от «министра внешней торговли», «министр информации» Архипов сорвал и дал мне, «министру внутренних дел», ветку крепко пахнущей черемухи. Архипов в те времена был повернут ко мне только одной стороной: он виделся мне полезным, исполнительным, дружелюбным и заботливым парнем. Впоследствии он проявил себя и как истерик, и сплетник, но, что ж, кто без греха — пусть бросит в него камень. Впоследствии Архипов и Жариков будут восстанавливать меня против своих же бывших друзей, Митрофанов станет у них «евреем», а Бузов, доселе имевший лишь армянскую кровь в жилах, вдруг получит еще и еврейскую от Архипова, но это позже, а тогда все они довольные разъехались.
Первое заседание не оставило во мне никаких особенных чувств, я просто отдохнул с приятелями. На следующий день, политика выдалась более крутая и народная. Опоздав, я приехал с двумя ребятами из «Дня» в Останкино. Когда шли сквозь толпу, множество людей, узнавая меня, меня приветствовали. Анпилов хрипло говорил в мегафон с грузовика. «Мы все попаримся, оденем чистые рубашечки, и выйдем в этот день как следует русскому человеку…» Это он вел речь о 22-ом июня, о том, как следует приготовиться. Завидев меня, мне подали руки с грузовика. Взлетел вверх. Грузовик внутри был весь оцинкованный, очевидно, раньше в нем возили мясо. Оглянулся вокруг рядом генерал Титов, Проханов, Бондаренко, Зюганов… Мне дали слово после молодого капитана. Теперь это мой друг Владислав Шурыгин. Тогда он стоял в форме и объяснял мне, что на него произвел впечатление мой роман. Проханов, это он вел митинг, объявил меня, как конферансье объявляет заезжую звезду.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

загрузка...