ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ



науч. статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- три суперцивилизации --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Впрочем, раз уж колебания, то не точка, конечно, а некая фиксация в положении более-менее устойчивого равновесия или покоя: нечего ждать, ничего не убудет и не прибудет, а жить в Вефиле негде. Как сказали бы современники и соплеменники Чернова: нечего ловить.
Они сидели с Кармелем в Храме – аккурат под портретом Бегуна и напротив саркофага с десятью птицами на каменном боку. Не пили и не ели: в Храме это не полагалось. Просто сидели на двух каменных скамьях друг против друга и молчали. Каждый – о своем. Чернов молчал, если позволено так выразиться, о том, что он теряет. По сути – навсегда теряет, поскольку вечная жизнь Бегуна никак не коррелировалась со смертным бытием Чернова. Вот он вернется, допустим, домой, и что останется от пережитого? Вдрызг заношенный рибоковский костюмчик и потерявшие товарный вид кроссовки? Так и это еще предстоит объяснить самому себе; память, оставшаяся в Вечности, не подскажет лингвисту и спортсмену, где и когда он успел так завозить одежонку. И другое: сколько времени пролетит в его, Чернова, мире? Час? День? Год?.. Как он объяснит свое отсутствие опять же себе, не говоря уж о близких и дальних?.. В принципе, может возникнуть немало поводов, чтоб усомниться в психическом здоровье лингвиста и бегуна. Лучший диагноз – амнезия. А на философо-исторический вопрос: «Где шлялся, убогий, пока в амнезию не впал?» – отвечать будет некому. Органы правопорядка вряд ли захотят загружать себя поисками ответа…
Впрочем, оставалась надежда на Сущего: кому, как не Ему, предусмотреть все! Но Чернов понимал предельно четко: плевать Сущему на Бегуна, который даже и на-все-времена. Путь пройден, функция выполнена, а что там происходит в очередном смертном воплощении Вечного – это не царское дело. Пусть смертный сам выкручивается, на то он и смертный, чтоб ему сверху не помогали. Исторический ярчайший пример «верхнего» равнодушия – библейский мученик Иов.
– Не увидимся больше, – сказал Кармель.
– Не увидимся, – подтвердил Чернов.
– Спасибо тебе за все, – сказал Кармель.
– Не за что, – не согласился Чернов.
– Мы же дома благодаря тебе, – сказал Кармель.
– Работа у меня такая, – поскромничал Чернов. Как там принято говорить: уходя уходи. – Пора мне, – заявил он, вздохнув тяжко, и поднялся.
И Кармель поднялся.
Постояли. Потом Кармель порывисто обнял Чернова, уткнулся носом куда-то в воротник спортивной куртки, надетой Черновым в дорогу, произнес глухо:
– Не обижайся на нас, Бегун. Мы – просто люди. Со своими заботами, со своими мыслями… Они тебе мелкими кажутся, но сам пойми: мы – дома, а дел у нас – невпроворот. По сути, все сначала приходится строить, всю жизнь…
– Я понимаю, – улыбнулся Чернов. Отодвинул Кармеля, держал ладони на его плечах. – Не трать слов, Хранитель. Вспомни Книгу: «И когда соберется в новый Путь Бегун, не провожайте его и не лейте ненужных слез. У каждого – свое предназначение. Бегуну – торить Пути, смертным – жить и ждать смерти. Пусть расставание будет легким, а грядущая встреча – ожидаемой».
– Ожидаемой? – удивленно спросил Кармель. – Я не помню таких слов в Книге.
– Они появились в ней только что, – ответил Чернов, сам удивляясь смыслу всплывшего в сознании текста: это о какой такой ожидаемой встрече речь пошла?..
– Значит, ты вернешься и нас снова ждет Путь? – В голосе Кармеля отчетливо звучал ужас.
– Сказано в Книге: «Только избранный Мною народ может собрать разрозненное – от начала Света до прихода Тьмы, ибо народ тот, как нитка, сшивающая разорванное». Уж эти-то слова ты знаешь.
– Знаю, – сказал Кармель. – Значит, прощай?
– Значит, прощай.
– Когда снова придешь к моему народу, вспомни обо мне. А мы, поверь, о тебе будем помнить всегда.
– У вас нет другого выхода, – Чернов намеренно понизил высокий прощальный пафос: не терпел соплей, – обо мне в Книге написано, а Хранители обязаны нести ее слово своему народу. Плюс портрет… – Он кивнул на стену. И совсем не к месту и не ко времени спросил: – А почему птиц десять?
– Святое число, – тоже неизвестно почему понизил голос Кармель. – Когда-то у нас было десять заповедей.
– Было?
– Они стерты из Книги.
– Зачем? – удивился Чернов.
Его не интересовало – кем стерты, он догадывался – кем.
– «Что дано Им, то может быть отнято Им, и доброе и злое, и нужное и лишнее, – цитатой ответил Кармель. – И не спрашивай, почему к тебе немилость или милость Его, но лишь радуйся тому, что Он помнит о тебе». А заповеди… Это было очень давно, никто не помнит. Вероятно, о том – запись в Книге: «Ему решать, что ты можешь знать, а что нет, и Ему определять, каким знанием наделить смертного, ибо лишний груз в Пути может надорвать силы идущего, а идти надо…»
– Это точно, – подтвердил Чернов, – идти надо. Бывай, Кармель, дыши глубже – все устаканится. Даст Сущий – заповеди вернутся в Книгу, а не даст – и без них живем. Верно?..
Подумал мимоходом: уж не они ли, заповеди эти пресловутые, лежат нынче во внутреннем кармане рибоковской куртки? Тогда надо бы прочитать: получится, что он – единственный, кто будет знать их уничтоженный свыше смысл. И еще подумал: а на кой хрен? Все равно он напрочь забудет их через минуту, через полчаса, через час – сразу после Сдвига. И – навсегда. А посему не стоит забивать голову перед дальней дорогой. Ну о-очень дальней…
И вышел из Храма.
И побежал по улице – к выходу из города. Кто-то заметил его, кто-то махнул рукой на прощание, кто-то крикнул: «Спасибо тебе. Бегун!..» Рядом – неизвестно откуда вынырнувший – пристроился мальчишка Берел, Избранный. Побежал, стараясь не отстать, да и Чернов темп снизил.
Спросил:
– Тебе чего?
– Я провожу, – заявил Берел.
– Куда? – удивился Чернов.
– Куда получится.
– Зачем?
– Надо, – упрямо сказал мальчишка, пыхтя на бегу, как махонький паровозик.
– А если я долго бежать буду?
– Недолго.
– Откуда ты знаешь?
– Я – Избранный! – Даже сквозь пыхтение поперла гордость. – Я должен знать, когда приходит конец Пути.
– Ну беги, – разрешил Чернов, посмеиваясь про себя.
Оказалось – зря посмеивался. Недалеко от городских стен убежали. Берел, совсем запыхавшись, вдруг встал, сказал:
– Вон дерево. Там. Ты свободен, Бегун. Прощай.
– Так считаешь? – усмехнулся Чернов, все-таки веря тем не менее услышанному: здесь любая чертовщина могла обернуться самой реальной реальностью, не раз проходили. – Прощай, парень, расти большим.
– Вырасту, куда денусь, – философски, по-взрослому ответил ему в спину Берел, и это оказалось последним, что услышал и увидел Чернов.
Или все же Бегун.
Конечно Бегун, потому что только ему, вечному, а не смертному Чернову, дано войти в Сдвиг, исчезнуть на миг из бытия, потерять себя и снова обрести – живым и, как подсказывали ощущения, здоровым.
Таковым он себя и обрел – Чернов, а не Бегун…
…А было: холод, снег, медленно падающий с неба крупными новогодними хлопьями, утоптанная снежная дорожка, голые деревья по обеим сторонам, а еще и не голые имели место – негустые московские сокольнические ели. И еще было странное и никогда не испытываемое Черновым ощущение, словно он на мгновение потерял сознание, вырубился из действительности и снова врубился, даже не потеряв равновесия на бегу.
«Эка меня скрутило, – с опасливым недоумением подумал Чернов, тормозя на всякий пожарный у трухлявого пенька, оставшегося от санкционированного парковым начальством лесоповала. – И ведь явно – доля секунды: я ж даже не свернул никуда, я ж даже не брякнулся рожей в снег. Господи, что это со мной делается? Не пора ли в Кащенко, к Ганушкину, в клинику судебных экспертиз имени товарища Сербского?..»
Кокетничая так, он старался погасить, придавить действительное беспокойство: его здоровый и нестарый еще организм всегда адекватно реагировал на все испытания, что устраивала ему жизнь, а он – сам себе. Как то: постоянный бег, вечный недосып, частые алкогольные атаки на печень, нерегулярные сексуальные контакты и пр., и др. Ну уставал – да. Ну простужался – бывало. Ну желудком иной раз маялся. Но все это – ничего не значащие мелочи по сравнению со случившимся. Впрочем, ему было к кому обратиться, кому поплакаться. Золотой дружбан у него имелся, доктор, между прочим, медицины, светило как раз психиатрии, еще со спорта отношения тянули, еще с тех времен, когда спортсменом пришел к доктору – пожаловаться на непонятные «сладкие взрывы». Завели тогда отношения и не прерывали особо, хотя, конечно, встречаться реже стали, куда реже. Это от него слышал Чернов рассказ о некоем автомобилисте, выпавшем на секундочку из жизни, будучи за рулем своего авто, и впавшем обратно, уже плавая в волнах полноводной реки Яуза. Помнится, и диагноз был произнесен: эпилептиформное расстройство сознания. Помнится и другое: оно, это расстройство, еще не болезнь, расстроилось и настроилось, но Чернову всплывшая (по аналогии с авто в Яузе…) история оптимизма не добавила. Не болезнь – пусть, но – свисток о ней… Он, как и все очень здоровые люди, был чрезвычайно мнителен и любил себя донельзя. Что почему-то не относилось к вышеупомянутой печени, по которой Чернов регулярно вмазывал некорректными напитками… Но печень-то не возникала пока, молчала, как в танке, а вот сознание… Да-а, сознание…
Было чем озаботиться лингвисту и спортсмену. Он даже решил прекратить сегодня вредную беготню в зимнем парке, решил срочно возвратиться домой, принять ванну и засесть за перевод последних глав романа некоего американского политолога, который нетерпеливо требовало дружественное Чернову издательство. За это хоть деньги светят… Решенное начал осуществлять немедленно, то есть развернулся, трусцой пробежал по лесной аллейке, вынырнул из ворот на Сокольнический вал, по которому мамы с колясками целенаправленно рулили как раз в парк, туда же шли школьники средних классов, явно прогуливая уроки, а два алканавта, подсчитывающие на остановке автобуса валютные резервы для покупки чего-нибудь паленого, воззрились на спортсмена и лингвиста с недоумением, и один из них даже проявил праздный интерес:
– Ты в какой это помойке костюмчик нашел, мужик?
Видно, признали Чернова за брата по несчастью, бомжующего, алкающего, сиротствующего, но уж совсем убогого. И пожалели по-своему – добрым тихим словом.
А кстати – с какой это стати пожалели?..
Сам на себя Чернов воззрился и обомлел: что с костюмом-то приключилось? В какое такое место залетел он, выпав из сознания на краткий миг? Не наблюдалось по дороге подходящей помойки, как предположил алканавт, парк был чист и заснежен, да еще и известен Чернову, как собственная квартира. И все подозрительные помоечные места известны: их Чернов традиционно обходил или обегал стороной…
Есть многое, Горацио, на свете… То ли кажется, то ли и вправду недавно вспоминалась цитата к какому-то случаю. К какому – не помнил, да и не спешил вспоминать пустое, а поспешил бегом домой, домой, к родным пенатам и, соответственно, ларам, чтоб сбросить грязь и рвань, подвергнуть себя дезинфекции, а потом можно будет и поразмышлять над случившимся или неслучившимся – уж это как мыслительный процесс потечет.
Ах как все не слава богу выходит с этой эпилептиформной хреновиной, как не ладно, как не вовремя!..
Но явился в квартиру, но получил еще один довесок к испорченному настроению – в виде метнувшегося прочь кота, то ли не узнавшего хозяина, то ли не выдержавшего его вида. Кот у Чернова был по жизни эстетом, так что второе «то ли» – логичнее…
Промелькнув мимо зеркала на стене прихожей, заметил в нем отражение кого-то чужого, хотя и где-то виденного, притормозил, подал назад, заглянул в стекло и в очередной раз оторопел: он, он сам был тем «чужим», а чужим лишь потому, что после недавнего утреннего бритья волшебно ухитрился обрасти нехилой щетиной, скорее даже – этакой молодежной недобородой.
«Почему?», «Когда?», «Какого черта?» – все это просилось наружу, но Чернов не разрешил. Понимал: бессмысленно. Сбросил то, что прежде называлось кроссовками и костюмом для джоггинга, прямо на пол в прихожей, не раздумывая ни над чем, оставляя поиск вариантов ответов на потом, а также не отметая потом серьезной консультации с золотым дружбаном-доктором, сбросил все на пол, включая вообще невесть откуда взявшиеся белые полотняные, явно чужие штаны чуть ниже колен, причем почему-то чистые (все потом!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62
Загрузка...

науч. статьи:   происхождение росов и русов --- политический прогноз для России --- реальная дружба --- идеологии России, Украины, ЕС и США
загрузка...