ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— проревел Пардальян и стал прорываться сквозь водоворот толпы; за ним шел Карл, бросивший шпагу, которая мешала ему нести Виолетту. Куда направлялся Пардальян? К какому месту на этой площади, заполненной многотысячной толпой? Или он шагал наугад?..
Нет! Он видел пути возможного отступления… Пардальян — и отступление?! Однако же он выбрал именно это! А если он задумывал что-либо, он этого добивался. Добивался, улыбаясь своей ироничной улыбкой, дрожащей в уголках губ… Чего он хотел в тот момент, когда потасовка, устроенная бродягами, защищала его от врагов панцирем из человеческих тел?
— Лошади! — сказал он Карлу, указывая на прекрасных скакунов, оставленных у помоста.
Так его целью были лошади!
— Умри же, дьявол! — прорычал кто-то совсем рядом.
И почти тотчас же этот «кто-то» упал без сознания.
— Эге, да это же господин Менвиль, — проговорил Пардальян.
На этот раз он взял шпагу так, как и следует, за рукоять, и вновь двинулся вперед. Он не бежал. Это уже не был недавний стремительный натиск. Он спокойно шагал в бликах пламени. Шпага его вращалась, колола, разила, свистела в воздухе. Путь Пардальяна был устлан трупами… И он, раненный в обе руки, в шею и в грудь, в разорванной в клочья одежде, похожий на величественную статую, истекающий кровью, прикрывал своей шпагой, словно крыльями волшебной мельницы, Карла и Виолетту, двух детей, двух влюбленных, которые смотрели друг на друга, забыв, кажется, в эту восхитительную и ужасную минуту о том, где они находятся.
Пардальян добрался до лошадей в тот момент, когда человек двадцать из герцогской свиты одновременно набросилось на него. Он сжал шпагу зубами.
— Убить его! Убить! — вопили дворяне.
Пардальян подхватил Карла, держащего Виолетту, и с усилием поднял их обоих. Карл оказался на лошади, обнимая рукой сидящую перед ним девушку.
— Смерть! Смерть! — кричали нападающие…
Ряды головорезов, мобилизованных Лоизон, сильно поредели. Толпа возобновила натиск, оглашая площадь звериными воплями, ибо поняла, наконец, что у нее похитили одну из Фурко, что праздник испорчен, что один из костров не загорится! Дворяне же спустились с помоста, и лучники, и воины с алебардами вновь выстраивались в ряды…
Пардальян остался один!
Один против двух или трех сотен дворян… Один против пятисот или шестисот стражников!.. Один против двадцатитысячной толпы, словно ковром покрывающей площадь!
Пардальян улыбнулся.
— Вы та, кого я страстно люблю, — прошептал Карл, — и пусть мои последние слова будут словами счастья… я люблю вас!
— О, мой прекрасный принц, — восторженно произнесла Виолетта. — Я тоже люблю вас, и умереть в ваших объятиях для меня большое счастье…
В эту минуту крики, требующие чьей-то смерти, и вопли дикой радости вновь сменились возгласами ужаса… Карл увидел, что Гревская площадь внезапно опустела. Все бросились врассыпную… Бежали дворяне, стража, простолюдины. И лишь одинокая Фауста, стоя на помосте, в бешенстве осыпала трусливых парижан проклятиями…
К реке, к соседним улицам, спеша, устремились людские потоки… Что же произошло?
Кони, оставленные их хозяевами посреди площади, словно сбесились! Четыре сотни испуганных, ржущих, брыкающихся животных налетели на людей; они топтали их, с разбега опрокидывали, нападали друг на друга, валились на спину, снова поднимались, кусались и бегали по всей площади…
Отчего? Что было причиной этого внезапного безумия?
Еще несколько минут назад все лошади, принадлежавшие членам герцогской свиты, смирно стояли группками по шесть-восемь голов в каждой, а их поводья находились в руках нескольких лакеев.
В ту секунду, когда бандиты разбежались, стражники опомнились и вновь выстроились стройными рядами, а дворяне Гиза вплотную приблизились к нашим друзьям, Пардальян напал на ближайшего лакея, мощным ударом в челюсть свалил его на землю и принялся стегать и колоть лошадей своей шпагой: превратившись в хлыст, рапира хлестала по крупам, царапала ноздри, оставляла красные полосы на шеях…
Обезумевшие от боли лошади вставали на дыбы, брыкались, кусались, бросались друг на друга и пускались в неистовый галоп. Пардальян подскочил ко второй группе, и вскоре еще несколько лошадей помчались по Гревской площади. Он уже собрался было заняться следующими, но вдруг остановился, вытер пот со лба и расхохотался так безудержно, как смеялся всего только два или три раза в жизни…
Теперь уже сами лошади выполняли его работу! Первые разбежавшиеся животные опрокидывали на землю лакеев, и паника стремительно распространялась по площади, что обычно случается при любой суматохе. Лакеи, упавшие на землю, бросали поводья, и лошади оказывались на свободе. Сначала их было двадцать, спустя несколько секунд — пятьдесят, а меньше чем через минуту стало уже четыреста! Все эти мгновенно одичавшие животные носились по площади, сбивая все на своем пути, и догорающий костер Мадлен Фурко отбрасывал яркие блики на эту апокалиптическую картину…
Планы Фаусты рухнули, и она без чувств опустилась в одно из кресел на герцогском помосте.
Карл Ангулемский, едва не обезумевший от переживаний, услышал вдруг звонкий голос:
— Вперед, тысяча чертей! Вот подходящий момент, чтобы шептать любовные признания!
Он увидел рядом с собой Пардальяна… Тот вскочил на лошадь, которую только что остановил, схватив под уздцы. По лицу его струилась кровь.
— Вперед! — скомандовал он.
Шевалье направился туда, где людей было менее всего, а именно — к Сене. Зевакам вовсе не хотелось оказаться в воде, и они предпочли спасаться по улицам. Через несколько секунд небольшая кавалькада достигла набережной.
— Спасайтесь, — сказал Пардальян. — Поезжайте к себе и ждите меня там…
— А вы? — спросил молодой герцог.
— За нами гонятся. Я постараюсь задержать их. Если мы сейчас не расстанемся, они, пожалуй, настигнут нас!
— Но…
— Бегите, черт возьми! Вот они!
Пардальян, взмахнув шпагой, хлестнул по крупу лошадь Карла, которая пустилась во весь опор. Сам же шевалье застыл неподвижно, провожая взглядом спасенных влюбленных… Тихий вздох сорвался с его губ, они прошептали чье-то имя… Имя той, которая была некогда его возлюбленной…
В этот момент со стороны Гревской площади донесся жуткий вой. Пардальян вздрогнул, как человек, пробудившийся от грез, и с удивлением, которое служило отличным доказательством его храбрости, обернулся.
Вообще-то Пардальян был натурой чрезвычайно чувствительной. Под его наружностью, немного холодной, за его поведением, несколько театральным и насмешливым, скрывалось необычайной силы воображение. И, благодаря этому свойству, он только что перенесся на шестнадцать лет назад. И совсем забыл о недавних невероятных событиях.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159