ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ


А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И лицо ее можно было назвать неправильным, а можно – волевым и нестандартным.
Больше всего ему нравились в ней строгие голубые глаза, круглые груди, светло-коричневые соски, светлый пушок на животе и ступни.
Рея Нильсен хрипло рассмеялась.
– Гляди, гляди. Мне это даже очень приятно.
Потом они позавтракали – выпили чаю, съели поджаренного хлеба с конфитюром.
Рея сидела задумчивая и озабоченная.
Мартин Бек знал – почему. Он и сам был озабочен.
Сразу после завтрака она ушла, сказав на прощание:
– Спасибо за чудесную ночь.
– Тебе спасибо.
– Я позвоню. Если соскучишься раньше, сам позвони. Постояла в раздумье, потом сунула ноги в свои красные сабо и заключила:
– Пока. Еще раз спасибо.
Мартин Бек в тот день был выходной. Проводив Рею, он пошел в ванную и принял душ. Растерся мохнатым полотенцем. Надел домашний халат и лег.
Но мысли не давали ему покоя, он встал и подошел к зеркалу. На вид не дашь сорока девяти, да ведь от правды не уйдешь. Вроде бы он не очень изменился за последние годы. Высокий, стройный, чуть желтоватая кожа, широкий подбородок. Ни одного седого волоса, никакого намека на лысину.
Или все это самообман? Потому что ему так хочется?
Мартин Бек вернулся к кровати и лег, заложив руки за голову.
Несомненно, эти часы, проведенные с ней, были лучшими в его жизни.
В то же время возникла неразрешимая по всем признакам проблема.
Ему с ней было чертовски хорошо. Ну, а вообще – какая она? Он затруднялся ответить. И все-таки~
Припомнились слова, сказанные о Рее кем-то из жильцов ее дома на Тюлегатан.
Наполовину девчонка, наполовину кремень.
Дурацкое выражение, но что-то в этом есть.
Что можно сказать о прошедшей ночи?
Лучшая в его жизни. Правда, Мартин Бек не мог похвастаться богатым опытом.
Какая она? Надо ответить себе на этот вопрос. Прежде чем переходить к самой сути.
Вроде бы ей с ним не скучно. Иногда смеется. Несколько раз ему казалось, что она плачет.
Как будто все хорошо. Как будто.
Ничего из этого не выйдет.
Слишком многое говорит против.
Я на тринадцать лет старше. Мы оба разведены.
У обоих дети, но если мои взрослые – Рольфу девятнадцать, Ингрид скоро двадцать один, – то ее совсем еще малыши.
Когда мне исполнится шестьдесят и я созрею для пенсии, ей будет всего сорок семь. Не годится.
Мартин Бек не стал звонить. Шли дни, миновало больше недели после той чудесной ночи, и однажды в половине восьмого утра зазвонил телефон.
– Привет, – сказал голос Реи.
– Привет. Спасибо за прошлую встречу.
– Взаимно. Ты очень занят?
– Отнюдь.
– Как бы наша полиция не надорвалась. Когда вы, собственно, работаете?
– У нашей группы выдалась спокойная полоса. Но выйди в город и посмотри. Ты увидишь другую картину.
– Спасибо, я знаю, что творится на улицах.
Она помолчала, прокашлялась, потом продолжала:
– Не пора ли нам поговорить?
– Пожалуй.
– Ладно, я готова в любую минуту. Лучше дома у тебя.
– Потом пойдем куда-нибудь, поужинаем, – сказал Мартин Бек.
– Что ж~ Можно. А в сабо пускают в кафе?
– Конечно.
– Значит, приду в семь. Думаю, наше совещание не затянется.
Разговор был важный для обоих, но, как и предсказывала Рея Нильсен, совещание не затянулось.
Да Мартин Бек и не ожидал долгого разговора. Он привык к тому, что они мыслят примерно одинаково, и не видел причин полагать, что на этот раз получилось иначе. Скорее всего, оба пришли к единому мнению по достаточно серьезному для них вопросу.
Рея явилась ровно в семь. Сбросила красные сабо и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его. Потом спросила:
– Почему ты не звонил? Мартин Бек промолчал.
– Потому что все обдумал, – заключила она, – и остался недоволен итогом?
– Примерно так.
– Примерно?
– Именно так.
– Решил, что мы не можем поселиться вместе, или жениться, или заводить еще детей, или затеять еще какую-нибудь ерунду. Потому что тогда все запутается и осложнится, и наши хорошие отношения окажутся под угрозой. Мы набьем оскомину и осточертеем друг другу.
– Да, – ответил он. – Наверно, ты права. Как бы мне ни хотелось поспорить.
Она поймала его взгляд своими пытливыми ярко-голубыми глазами:
– А тебе очень хочется поспорить?
– Очень. Но я воздержусь.
На мгновение она как будто растерялась. Подошла к окну, отодвинула занавеску и произнесла что-то так невнятно, что он не разобрал слов.
Подождала и, не оборачиваясь, громко сказала:
– Я говорю, что люблю тебя. Люблю и уверена, что это надолго.
Мартин Бек опешил. Потом подошел и обнял ее. Подняв голову от его груди, она добавила:
– Я хочу сказать, что делаю ставку на тебя, и так будет до тех пор, пока это взаимно. Ясно?
– Ясно, – ответил Мартин Бек. – Пошли теперь поужинаем?
Они отправились в дорогой ресторан, где красные сабо Реи были встречены презрительными взглядами. Вообще-то они редко ходили в рестораны, потому что готовить Рея любила и могла хоть кого поучить.
Потом они вернулись к нему, и она осталась у него на ночь, хотя днем они об этом и не думали.
С той поры прошло почти два года. Рея Нильсен множество раз навещала дом на Чёпмангатан, и, естественно, теперь квартира в какой-то мере носила отпечаток ее личности. Заметнее всего он был на кухне, которая стала просто неузнаваемой.
А над кроватью она зачем-то повесила плакат с портретом Мао Цзэдуна. Мартин Бек никогда не говорил о политике, промолчал он и в этом случае.
Но Рея поддела его:
– Если кто-нибудь надумает делать репортаж "Дома у комиссара полиции", можешь снять его. Если испугаешься~
Мартин Бек не ответил, но при мысли о том, какой переполох это изображение вызвало бы в определенных кругах, решил нарочно не снимать плакат.
Когда они вечером 5 июня 1974 года вошли в квартиру Мартина Бека, Рея первым делом сбросила босоножки.
– Чертовы ремни трут, – посетовала она. – Ничего, скоро разносятся.
Разувшись, она облегченно вздохнула.
Всю дорогу домой Рея говорила почти без передышки. Ход судебного разбирательства, случайность приговора, небрежно проведенное полицейское дознание потрясли ее.
– Можно мне теперь слово вставить? – начал Мартин Бек.
– Конечно. Ты ведь знаешь, я слишком много болтаю. Но сам же уверял, что не считаешь это недостатком.
– Конечно. А теперь я и вовсе привык – даже начал считать словоохотливость достоинством, во всяком случае, если человеку есть что сказать.
– Словоохотливость – учтиво звучит, – рассмеялась она.
– Я заметил, что в одном из перерывов у тебя с Роксеном была весьма оживленная беседа, – продолжал Мартин Бек. – Меня даже заело любопытство: о чем это они говорят?
– Любопытство тоже положительное качество, – заметила Рея. – Ну, просто я обратила внимание на такие стороны дела, которых, как мне показалось, он не учел. Потом-то я убедилась, что он все учел. А еще~
– Да, что еще?
– Еще мы толковали с ним о том же, о чем говорили с тобой сейчас по пути сюда. Дескать, у нас самая дорогостоящая в мире полиция, и, несмотря на это, она проводит дознание так скверно, что заключение не годится для суда. В настоящем правовом государстве суд отверг бы такие материалы и заставил бы полицию их доработать.
– И что же сказал на это Рокотун?
– Сказал, что правовым государством у нас и не пахнет, а дорогостоящая полиция предназначена для охраны режима и определенных привилегированных классов и групп.
– Он мог бы добавить, что уровень преступности в нашей стране чрезвычайно высок.
– А вторая часть вопроса? Почему такой мощный полицейский аппарат не в силах провести обыкновенное дознание? Я и то справилась бы лучше. Ведь речь идет о судьбах, даже о жизни людей! Прошу ответить.
– Ресурсы полиции за последние десять лет возросли неимоверно, это точно. Но изрядную часть этих ресурсов держат в запасе для особых задач. Каких именно, даже не знаю.
– Твой ответ совпадает с тем, что сказал Роксен. Мартин Бек промолчал.
– Но ты сегодня сделал доброе дело, – продолжала Рея. – Много ли сотрудников полиции согласились бы отвечать на такие вопросы?
Мартин Бек по-прежнему молчал.
– Ни один, – сказала Рея. – А твои ответы изменили весь ход дела. Я это сразу почувствовала. Будь у меня время, я бы чаще ходила в суд. Это полезно: обостряет восприимчивость. Там сразу улавливаешь, как люди реагируют и меняют свою точку зрения.
С чем, с чем, а с восприимчивостью у Реи Нильсен было все в порядке, но Мартин Бек не стал этого подчеркивать. Она поглядела на свои ноги:
– Красивые босоножки, но до чего же трут, черт возьми. Какое счастье их сбросить.
– Сбрасывай остальное, если есть желание, – сказал Мартин Бек.
Он достаточно долго знал эту женщину, чтобы предвидеть, что будет дальше.
Либо она сразу последует его совету, либо переведет разговор на что-нибудь другое.
Рея поглядела на него. Он подумал, что иногда глаза ее словно светятся. Она открыла рот, как бы собираясь что-то сказать, но тут же закрыла его.
Вместо этого она живо сняла рубашку и джинсы, и не успел Мартин Бек расстегнуть пиджак, как одежда Реи уже лежала на полу, а сама она – на кровати.
– Черт, как ты медленно раздеваешься, – сказала она и прыснула.
К ней вдруг вернулось хорошее настроение. Это выразилось и в том, как она его обнимала. Они одновременно испытали острое наслаждение и решили, что на сегодня хватит.
Порывшись в шкафу, Рея Нильсен достала длинную лиловую кофту, которую особенно любила и которой дорожила не меньше, чем своей самостоятельностью.
Одеваясь, она заговорила о еде.
– Горячий бутерброд, или три, или пять, что ты на это скажешь? Я накупила всякой вкуснятины, ветчину и паштет, какого ты в жизни не пробовал.
– Верю, верю, – отозвался Мартин Бек.
Он стоял у окна, слушая волчий вой полицейских машин, который доходил даже до его квартиры на тихой улице.
– Через пять минут будет готово, – сказала Рея.
– Верю.
Так было каждый раз, у нее тотчас развивался страшный аппетит, она была способна голая бежать на кухню и приниматься за стряпню. И непременно подавай ей горячее.
Мартин Бек не знал таких проблем, скорее, наоборот. Правда, расставшись с женой, он перестал жаловаться на пищеварение – то ли она скверно готовила, то ли тут играли роль психосоматические причины. Но и теперь, особенно когда Мартин Бек был загружен работой или рядом не было Реи, он вполне мог удовлетворить свою потребность в калориях парой вчерашних бутербродов с сыром и стаканом-другим гомогенизированного молока.
Но против горячих бутербродов Реи было трудно устоять.
Подобно тому как Бульдозер Ульссон почти всегда выигрывал свои дела, ей почти всегда удавались бутерброды.
Мартин Бек съел три штуки и выпил две бутылочки пива. Рея проглотила семь бутербродов, опустошила полбутылки красного вина, и все-таки через четверть часа снова полезла в холодильник.
– Останешься? – спросил Мартин Бек.
– Ага, – отозвалась она. – Такой уж день выдался.
– Какой такой день?
– Подходящий для нас, какой же еще.
– Понятно.
– Завтра устроим праздник. Отметим День шведского флага. И королевские именины. Придумаем что-нибудь оригинальное, когда проснемся.
– Что ж, давай.
Рея забралась в кресло. Наверно, большинству она показалась бы потешной в этой позе и диковинной кофте.
Мартин Бек не считал ее потешной. Только он решил, что Рея задремала, вдруг она произнесла:
– Я вспомнила, что хотела тебе сказать, когда ты набросился на меня.
– В самом деле? И что же?
– Эта девушка, Ребекка Линд, что с ней теперь станется?
– Ничего. Ее ведь оправдали.
– Ты иногда возьмешь да скажешь глупость. Я знаю, что ее оправдали. Меня другое волнует, что станется с ней чисто психологически. Способна она позаботиться о себе?
– Мне кажется, способна. Она вроде не такая пассивная и апатичная, как многие ее сверстники. А что до судебного разбирательства~
– Вот именно, разбирательство. Что она из него вынесла? Скорее всего, что полиция может схватить ни в чем не повинного человека и заключить под стражу, и вдобавок его еще могут в тюрьму упечь. – Рея нахмурилась.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

загрузка...