ТВОРЧЕСТВО

ПОЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


А ведь Рённ был хороший следователь.
Вначале он не подавал больших надежд, теперь же считался одним из китов отдела насильственных преступлений.
Мартин Бек попытался найти какие-нибудь ободряющие слова, но, как всегда, безуспешно.
Ограничился коротким "пока!" и ушел.
Зато теперь он сидел в кафе с Реей, а это было совсем, совсем другое дело.
Правда, у Реи был мрачный вид.
– Этот суд, – говорила она, – до чего унылая картина. Какие типы распоряжаются судьбами людей. Прокурор этот – он же чистый клоун. А как таращился на меня, словно впервые в жизни женщину увидел.
– Бульдозер, – подхватил Мартин Бек. – Он много женщин повидал, к тому же ты не в его вкусе. Но он любопытен, как омар.
– Разве омары любопытны?
– Не знаю. Я где-то слышал это выражение. Кажется, финские шведы придумали.
– А защитник не знает даже, как зовут клиента. Только и делает, что рыгает да вставляет бессмысленные реплики. У девчонки никаких надежд.
– До конца еще далеко. Бульдозер выигрывает почти все свои дела, но Роксена еще ни разу не одолел. Помнишь историю со Свярдом?
– Еще бы, – отозвалась Рея и хрипло рассмеялась. – Это когда ты в первый раз пришел ко мне на Тюлегатан. Дело о запертой комнате. Без малого два года тому назад. Как тут забыть.
Она заметно повеселела.
Глядя на нее, и он повеселел. Чудесно прошли эти два года – разговоры, ревность, дружеские перебранки, но главное – близость, доверие, общность. Хотя Мартину Беку перевалило за пятьдесят и он накопил изрядный жизненный опыт, он много почерпнул от нее.
Он надеялся, что и она что-то от него получила.
Надеялся, но не был совсем уверен: как личность она была сильнее и мыслила смелее, наверно, и остротой ума его превосходила, во всяком случае, быстрее соображала. У нее была тьма недостатков; так, она частенько кисла и раздражалась, но он любил и ее недостатки. Возможно, это звучало глупо или чересчур романтично, однако он не мог придумать лучшего выражения.
Глядя на Рею Нильсен, Мартин Бек подумал о том, что перестал ревновать. Сквозь тонкую ткань небрежно застегнутой рубашки просвечивали крупные соски, она сбросила босоножки и терла друг о друга ступни под столом. Иногда нагибалась и чесала лодыжки. Она принадлежала сама себе, а не ему, и, пожалуй, это было в ней самое лучшее.
Между тем неправильное лицо Реи опять омрачилось тревогой и недовольством.
– Я не очень разбираюсь в юридических тонкостях, – покривила она душой. – Но это дело, на мой взгляд, проиграно. Твои показания могут что-нибудь изменить?
– Вряд ли. Я даже не знаю, что ему, собственно, надо от меня.
– И остальные свидетели защиты не внушают оптимизма. Директор банка, учительница домоводства, полицейский. Хоть кто-нибудь из них был там в тот момент?
– Кристианссон был. Он вел патрульную машину.
– Такой же тупой, как второй фараон?
– Такой же.
– И непохоже, чтобы защитительная речь могла спасти положение. С таким адвокатом.
Мартин Бек улыбнулся. Мог бы знать наперед, что Рея примет это дело близко к сердцу.
– Верно, непохоже. Но ты уверена, что по справедливости должен бы выиграть защитник? Уверена, что Ребекка невиновна?
– С таким дознанием не в суд, а на помойку идти. По-настоящему это дело надо бы вернуть в полицию. Они же ничего толком не выяснили. Вот за что я ненавижу фараонов, впрочем и за рукоприкладство и все остальное тоже. Они передают в суд дела, по которым надо бы еще работать и работать. Потом прокурор пыжится, словно петух на мусорной куче, а суд состоит из болванов, которых посадили на это место только потому, что в политике им нет применения и ни на что другое они не годятся.
В основном она была права. Присяжных набирали на помойках политических партий, они нередко были в приятельских отношениях с обвинителем или же шли на поводу у властных судей, которые в душе их презирали. Обычно они не смели перечить юридическим авторитетам и слишком часто представляли шведское молчаливое большинство, которое стоит за законность и порядок вообще, а в частности не вдается.
Попадались прогрессивные судьи, но очень редко. Большинство защитников давно смирились с существующим положением и только сожалели, что не занялись более доходной практикой в мире бизнеса, где можно рассчитывать на крупные куши и на то, чтобы попасть в программу "События недели".
– Может, это звучит странно, – сказал Мартин Бек, – но мне сдается, что ты недооцениваешь Роксена.
По пути в зал суда Рея вдруг взяла его за руку. Это бывало не часто и только в тех случаях, когда ее что-то тревожило или она была сильно возбуждена. Рука, как и сама Рея, была крепкой и доверчивой.
Бульдозер вошел в коридор одновременно с ними, за минуту до конца перерыва.
– С ограблением банка на Васагатан разобрались, – выпалил он, запыхавшись, – Но на нас свалились два новых. В одном из них угадывается рука Вернера Руса.
Заметил Квастму и подбежал к нему, даже не договорив.
– Можешь идти домой, – сказал он сержанту. – Или заступать на дежурство. Этим ты сделаешь мне личное одолжение.
К таким словам Бульдозер прибегал, когда хотел отругать человека.
– Чего? – не понял Квастму.
– Можешь заступать на дежурство, – повторил Бульдозер. – Каждый должен быть на своем посту.
– А что, здорово я пригвоздил эту бандитку, – сказал Квастму. – Недаром все детали назубок знал. Не придерешься.
– Да-да, – отозвался Бульдозер, – Ты выступил блестяще.
Квастму удалился, чтобы продолжить борьбу против бандитизма.
Перерыв кончился, разбирательство возобновилось.
Рокотун пригласил своего первого свидетеля, директора банка Румфорда Бундессона, подождал, пока тот принесет присягу, и взял слово:
– Не всем дано уразуметь те принципы, или, вернее, ту беспринципность, которая составляет основу капиталистического общества. Большинство слышало о выгребных ямах, а также о таком явлении, как всеобщие выборы, когда социал-демократы и другие буржуазные и капиталистические партии, я бы сказал – так называемые партии, вымогают у народа огромные деньги, чтобы провести формально добровольное голосование за политику, которая на руку привилегированным слоям, а именно капиталистическим дельцам, партийным бюрократам и профсоюзным боссам, объединенным общими интересами – проще говоря, жаждой наживы. И чтобы люди санкционировали названную политику независимо от того, за какую из социал-буржуазных партий они проголосуют.
Бульдозер Ульссон был погружен в изучение какого-то документа, но тут он очнулся и объявил, взмахнув руками:
– Протестую, у нас судебное разбирательство, а не предвыборный митинг.
– В школе нам толковали про Иону в чреве рыбы-кита, – невозмутимо продолжал Рокотун. – позже выяснилось, что кит никакая не рыба. А просто-напросто кит, млекопитающее. Но лично я китов не видел, разве что на картинках. И у одного клиента в тюремной камере, по телевизору конечно. Сам-то я дома телевизора не держу, он только препятствует полету мысли. Зато у меня есть дочь одних лет с~ – Он заглянул в свои бумаги: – ~одних лет с Ребеккой Линд, хотя сам я довольно пожилой. Кстати, одна из ее подруг состоит в родстве с каменщиком, которого зовут Лексер Оберг, но он не имеет никакого отношения к артисту Обергу, тому самому, который снял фильм про Эльвиру Мадиган, то есть он-то играл не Эльвиру Мадиган, а лейтенанта Спарре и сам же был режиссером. Он ему такой же родственник, как мастер по художественному выпиливанию Эрнст Ёнссон из Треллеборга родственник артиста Эдварда Перссона.
– А зачем им состоять в родстве? – спросил судья, несколько сбитый с толку.
– На это не так-то просто ответить, – сказал Рокотун.
– Разговаривать с адвокатом Роксеном – все равно что толковать с муравейником, – сообщил Бульдозер.
И снова обратился к своим бумагам, время от времени делая заметки или всплескивая руками; он не поднял головы, даже когда председательствующий вдруг спросил:
– А какое отношение это имеет к рассматриваемому делу?
– Я бы, пожалуй, сказал, что и на этот вопрос непросто ответить, – отозвался Роксен.
После чего внезапно указал незажженной сигарой на свидетеля и инквизиторским тоном спросил:
– Вы встречали Ребекку Линд?
– Да.
– Когда?
– Примерно с месяц назад. Эта молодая женщина приходила в главную контору банка. Кстати, она была одета так же, как сейчас, но у нее на руках был грудной ребенок, вернее, не на руках, а на каких-то ремнях.
– Вы ее приняли?
– Да, у меня как раз было несколько свободных минут, и к тому же меня интересует современная молодежь.
– Особенно ее женская половина?
– А хоть бы и так?
– Сколько вам лет, господин Бундессон?
– Пятьдесят девять.
– Зачем приходила Ребекка Линд?
– Занять денег. Она явно не разбиралась даже в простейших финансовых вопросах. Кто-то сказал ей, что банки дают деньги взаймы, вот она и пошла в ближайший крупный банк и попросила, чтобы ее принял директор.
– Что же вы ответили?
– Что банки – коммерческие предприятия, дают деньги в долг только под проценты и под надежное обеспечение. Она ответила, что у нее есть коза и три кошки.
– Зачем ей понадобились деньги?
– Чтобы поехать в Америку. Куда именно, она не знала, не знала также, что будет делать, когда приедет туда. Но у нее, по ее словам, был записан один адрес.
– О чем еще она спрашивала?
– Есть ли другие банки, не такие коммерческие, как остальные. Чтобы они принадлежали народу и простые люди могли обратиться туда за деньгами. Я сказал – больше в шутку, – что Кредитный банк формально принадлежит государству, то есть народу. Ее как будто устроил этот ответ.
Рокотун подошел вплотную к свидетелю, приставил кончик сигары к его груди и спросил:
– Вы говорили еще о чем-нибудь?
Директор Бундессон промолчал. Наконец судья напомнил ему:
– Вы принесли присягу, господин Бундессон. Но вы не обязаны отвечать на вопросы, которые уличали бы вас в преступных действиях.
– Говорили, – неохотно произнес Бундессон. – Молодые девушки симпатизируют мне, и я им симпатизирую. Я вызвался помочь ей разрешить самые неотложные проблемы.
Он оглянулся на присутствующих и зафиксировал уничтожающий взгляд Реи Нильсен и лоснящуюся плешь углубленного в свои бумаги Бульдозера Ульссона.
– И что же ответила Ребекка Линд?
– Не помню. Да мы с ней все равно не договорились. Рокотун тем временем возвратился к своему столу и, порывшись в бумагах, сообщил:
– На допросе в полиции Ребекка показала, что ответила следующим образом: "Плевала я на старых похабников". И еще: "На вас тошно глядеть". – Он громко повторил: – Старых похабников. – И сделал сигарой жест, означающий, что допрос окончен.
– Совершенно не понимаю, какое это имеет отношение к делу, – заметил Бульдозер, не поднимая головы.
Рокотун пересек зал, наклонился над столиком Бульдозера и сказал:
– Судя по всему – и да будет всем известно, – после перерыва господин прокурор занялся изучением досье, которое посвящено некоему Вернеру Русу. У меня вопрос к председательствующему: какое это имеет отношение к рассматриваемому делу?
– Интересно, что господин адвокат заговорил о Вернере Русе, – воскликнул Бульдозер, вскакивая на ноги.
И, вперив взгляд в Рокотуна, звонко произнес:
– Что вам известно о Вернере Русе?
– Я попросил бы стороны сосредоточиться на рассматриваемом деле, – сказал судья.
Свидетель удалился с обиженным видом.
Затем наступила очередь Мартина Бека. Вступительные формальности были те же, но, когда защитник приступил к допросу, Бульдозер явно настроился слушать более внимательно.
– Увидев сегодня голубей на лестнице здания суда~ – начал Рокотун.
Однако терпение судьи было исчерпано, и он перебил его:
– Зоологические наблюдения адвоката Роксена уместны в других аудиториях. К тому же я уверен, что господин комиссар ограничен во времени.
– В таком случае, – отозвался Рокотун, – буду краток. Вчера до меня дошло, не посредством голубиной почты, а более прозаическим и медленным путем, а именно с простой почтой, что Верховный суд отказал некоему Филипу Труфасту Мауритсону в пересмотре его дела. Возможно, господин комиссар помнит, что года этак полтора назад Мауритсон был осужден за убийство в связи с вооруженным налетом на банк.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

загрузка...